Развитие военного искусства в Древнем Мире

Феодализм исключает возможность сомкнутых строев. На первых шагах военной истории, кои мы можем проследить, мы встречаем греков, действующих своими главными силами в составе фаланги. По филологическому происхождению слово фаланга обозначает массив, монолит, валек. В военном отношении фаланга — прежде всего тактическое целое, тактический монолит, в котором нет воли отдельных людей, а есть одна коллективная воля; фаланга представляется как бы тактическим организмом, спаянным, слитым из людей жерновом, назначение которого — перемалывать противостоящую ему людскую пыль.

                         Фукидид.

Отличие метода боя в фаланге от варварских приемов подчеркнуто еще Фукидидом: страшно только появление варваров, их число, их воинственный крик, наклонение их оружия. Но в рукопашной схватке они немного стоят, так как они не сохраняют своих мест в шеренгах и рядах и не видят ничего постыдного в том, чтобы уклониться со своего места. Но раз каждому предоставляется на усмотрение — драться или отступать, то в мотивах уклониться от схватки не будет недостатка. Поэтому варвары предпочитают грозить издали и не любят рукопашного боя. Фаланга же была сильна именно тем, что лишала бойца этой инициативы и заставляла идти на врага стенкой.

Для того, чтобы иметь возможность сформировать фалангу, которая бы поглотила в себе отдельные личности, [24] отдельные воли, необходимы определенные предпосылки в отношении политического, экономического и социального развития народа. Варварские племена, не вышедшие еще из родового быта, и в бою будут признавать единственный авторитет родового старейшины, и варварская энергия их в атаке выльется в форму удара отдельными толпами, каждая из которых будет представлять мужчин отдельного рода или деревни. Когда цивилизация разложит родовой быт, но государство остается еще в нецентрализованных формах феодального строя, когда, при господстве натуральной системы хозяйства и слабости контроля, обмена и денежного хозяйства, подати натурой могут быть изысканы и поглощены только на местах, а со средствами по местам раздробляется и власть, то такому состоянию государства отвечает крайнее развитие индивидуализма в военном деле, столь характерная рыцарская тактика. Гордого феодала, привыкшего безраздельно царить в своем округе, всегда помнящего о своих привилегиях, заставить отказаться от своей ярко выраженной личности и раствориться в фаланге — слабое феодальное государство не в силах. В 1509 году, при осаде Падуи, ландскнехты соглашались идти на штурм при непременном участии в приступе, наравне с ними, дворян. Тогда авторитетнейший представитель французского дворянства, «рыцарь без страха и упрека», Баярд возмутился: «должны ли мы идти в бой рядом с портными и сапожниками»? К нему присоединились и немецкие рыцари, и высшему командованию пришлось снять осаду.

На грани XV и XIV веков до Р.Х. началось нападение ахейцев на государства Критской культуры, окончившееся успехом; в ХII веке до Р.Х.  — на Египет 20-й династии, с трудом отраженное; на XI век до Р.Х.  приходится организованный из Микен поход ахейцев на Трою. Затем появляются в некоторых восточных государствах наемные дружины греков, игравшие роль варягов своей эпохи. Хотя в некоторых источниках, по отношению к греческим дружинам того времени, и употребляется слово фаланга, но это, по-видимому, основано на применении понятия, возникшего в позднейшее время, по отношению к военной организации, имевшей совершенно отличный характер.

Гомер.

Илиада Гомера дает нам правдивое изображение образа ведения боя феодальной Греции. Крайне слабое центральное управление, которому приходится более уговаривать, чем приказывать, которое допускает, чтобы его критиковали и осмеивали иногда даже не самые храбрые бойцы; крикливое и [25] самовольное воинство; бой, в котором массы принимает лишь слабое участие и который решается поединком рыцарей, героев обеих сторон, — вот характеристика доисторического греческого военного искусства. Гомеровская «фаланга» — это фон, на котором только отчетливее выступают действия героев; гомеровская фаланга — десятки и сотни людей бегут под натиском Ахиллеса или Гектора.

Мифический герой – Ахиллес.

Это превосходство одиночного бойца над массой представляется нам, при ближайшем исследовании, не слишком сказочным. Герой — человек большой силы, духа и тела, развитой с молодости соответственным воспитанием, обладатель прочной репутации, которая заставляет простых смертных, каждого в отдельности, чувствовать себя совсем маленьким и бессильным в сравнении с ним, обладатель дорогого, блестящего, крайне редкого предохранительного вооружения, делающего его неуязвимым для гнущихся и ломающихся копий и мечей простых смертных, которые сделаны из такого плохого металла, что нуждаются чуть ли не после каждого удара в ремонте, герой, появляющийся на украшенной колеснице и держащий в руках дротик, метнув который, он, наверное, способен умертвить любого рядового бойца со слабым неметаллическим панцирем — такой герой, разумеется, был ужасен, наводил панику на рядовую массу, не сплоченную в одно целое, не имевшую чувства взаимной выручки. Если рядовой боец не уверен в поддержке своих соседей, то у него, при столкновении с героем, только одна мысль, что тот, кто будет бежать последним, героем будет настигнут и убит, — и, чтобы не быть этим последним, каждый заранее пятится, и масса бежит. Секрет успеха героя заключается в отсутствии сплоченности массы, что дает руководящее значение инстинкту самосохранения отдельных личностей. Ахиллес, разгоняющий один 50 греческих дружинников — герой, но Ахиллес, который один бросился бы против взвода кирасир, был бы дурак. Нам не известен ход процесса, который перевоспитал отряды гомеровских героев в исторические фаланги Спарты и Афин. Но нам понятно, что развитие городской жизни, оживленные торговые сношения, денежный обмен, уничтожение феодальной власти на местах, культ государства, смиривший и подчинивший себе отдельные личности и их интересы, вся эта новая культура, создавшаяся на берегах Эгейского моря, способствовала развитию массы и обуславливала быстрое распространение тактической формы, которая позволяла массам играть на полях сражений не бесправное, а главенствующее положение. Этой тактической формой был сомкнутый строй — фаланга.

 

Если историк устанавливает соответствие между натуральным хозяйством, феодальной системой и иррегулярными [27] началами в тактике, где каждому отдельному бойцу предоставляется широкое поле для проявления своей личности, а, с другой стороны, денежному хозяйству и установлению республиканского строя государства противопоставляет сомкнутый строй, то все же, по-видимому, была бы ошибочно представлять себе ход исторического процесса так, что каждому завоеванию демократии — политическому и хозяйственному — соответствовал бы толчок на пути перехода от индивидуального бойца к сомкнутому строю. Наоборот, не представляет сомнений, что первоначально фаланга появилась у дорян (спартанцев), которые были несравненно менее, демократичны, менее экономически развиты, чем афиняне. Новые изобретения в историй принадлежат далеко не всегда передовым элементам. Переход от средневековья к новым векам в истории военного искусства отмечается возрождением пехоты — возрождением, главная заслуга которого принадлежит Швейцарии, не стоявшей во главе европейской культуры и цивилизации. Но ход исторического процесса заключается в том, что новые военные формы, отвечающие экономической и политической эволюции, в течение очень короткого времени усваиваются всей семьей культурных народов и характеризуют уже не изобретателей, а свой век, свою эпоху.

Победа рядового бойца в строю над квалифицированным нерегулярным бойцом. Фаланга представляла несколько (от 6 до 16 и больше) шеренг тесно сомкнутых бойцов, имевших предохранительное вооружение и вооруженных холодным оружием — копьями и мечами. В тактическом отношении вся фаланга представляла одна целое, и подразделения ее имели исключительно административное значение. Каждый боец в фаланге мог быть уверен в поддержке своего соседа уже потому, что форма построения исключала возможность одиночному бойцу уклониться от боя. Передние шеренги прикрывал задние, а задние исключали для передних возможность отступления, физически давили на передних, давали им ценную моральную поддержку. В фаланге каждый боец как бы растворялся, но каждый чувствовал физически и морально поддержку всей массы Сплоченность и сомкнутость усиливались ритмически движением в ногу под звуки флейты (Спарта) или струнных инструментов (Крит) и пением всей массы военного гимна (пеана). Эта тактическая форма представляла ту огромную выгоду, что для боя в рядах фаланги не требовалось тщательной предварительной выучки каждого отдельного бойца — достаточно было опытными бойцам окаймить фалангу, а в середине ее могли найти [28] применение граждане, которые несколькими упражнениями психологически слиты с массой.

Древние греки, которым приходилось двигать городские милиции против воинственного рыцарства Персии, хорошо понимали, что в сплоченности и спайке фаланги заключается секрет ее успехов. Спартанский царь Домаpaт, по преданию, утверждал, что «в отдельности спартанец может уступать какому-либо одиночному неприятелю. Но в куче — спартиаты лучшие из смертных. Они свободны, но не совсем. У них есть свой повелитель — закон, который указывает им не уступать численному превосходству, но добиваться в своем ряду и в своей шеренге победы или смерти». Ту же идею о превосходстве регулярных войск над распыленными усилиями самых храбрых одиночных бойцов, через две слишком тысячи лет, в 1798 г. высказал Бонапарт, когда ему пришлось вести французского революционного Солдата, в основной массе новобранца, против рыцарей Египта — мамелюков: два мамелюка сильнее трех французов, но 100 французов не побегут перед сотней мамелюков, у 300 французов будет превосходство над 300 мамелюков, а 1000 французов наверное побьют 1500 мамелюков. Регулярное начало, путем сомкнутости и сплачивания в одно тактическое целое, позволяет рядовому бойцу побеждать бойца квалифицированного. Необходимость регулярности порядка подчеркнута еще Аристотелем (Политика, VI, 13): «без тактического порядка тяжело вооруженная пехота ни к чему не пригодна, и так как в древние времена этого не знали, и не было искусства, то сила войска покоилась на коннице».

Фланги и их прикрытие конницей и легковооруженными. Слабой стороной фаланги была крайняя односторонность ее применения. Она могла наносить сильный удар только на [28] не слишком пересеченной местности, не была способна к стрелковому бою, нуждалась в обеспечении флангов конницей и легковооруженными, так как, при угрозе с фланга, фаланга, не теряя тактической сплоченности и сомкнутости, не была в силах и продолжать движение в избранном направлении и отражать нависший удар и одной угрозой удара вынуждалась к остановке и к переходу к обороне. А фаланга, не ломящаяся вперед, представляла слишком благодарную цель для лучников и пращников неприятеля. Поэтому главные силы греков в строю фаланги всегда нуждались в дополнении конницей и легковооруженными, которые обеспечивали бы их фланги, и с развитием военного искусства в Греции эволюция захватывает главным образом эти дополнительные роды войск

Кавалерист и легковооруженный пехотинец, представляющие естественные роды войск в период феодального состояния государства, требуют сравнительно более сложного обучения, когда их надлежит выработать из горожан; Всадников поэтому в Греции и Риме комплектовали из более богатых классов граждан, имевших средства для содержания лошади и досуг для обучения своей специальности. Пращников обучить вообще не удавалось, и их можно было комплектовать только наймом в пастушеских народах, обитавших на открытых каменистых землях и сохранивших еще с времен доисторических искусство владения пращей (балеарские, критские, еврейские пращники). Стрелок из лука нуждался в долгом профессиональном обучении, должен был обладать большой физической силой, находчивостью, инициативой и энергией. Лук стоил дорого.

Пока греки воевали между собой, они могли довольствоваться формой фаланги, позволявшей без предварительной тренировки использовать для боя всех мужчин государства. Но уже нашествие персов, феодальная армия коих состояла преимущественно из конных и пеших стрелков (480-479 гдо Р. X.), заставило греков обратить внимание на усиление средств метательного боя — улучшение легковооруженных, в состав коих до того входили только беднейшие элементы населения, а частью и рабы.

Переход от милиции к наемным войскам. Тактическая форма фаланги, предъявляя простейшие требования к одиночному бойцу, благоприятствовала утверждению в Греции [29] милиционной системы. С греческой милицией мы впервые сколько-нибудь достоверно знакомимся из описания Марафонского сражения (490 г ), а уже в середине Пелопонесской войны (420), через семьдесят лет, воин-милиционер уступает место профессиональному солдату. Гоплиты образовывались мобилизацией 3-х наиболее состоятельных классов афинских граждан, которые были обязаны содержать за свой счет все потребное вооружение 4-й беднейший, свободный класс, тэты, назначался преимущественно для службы во флоте, но весьма часто использовался частью и для службы гоплитов, причем тэты получали вооружение за счет государства из арсеналов. На каждого гоплита в сухопутной армии приходился 1 нестроевой — нестроевую службу несли исключительно рабы. Каждый гоплит довольствовал себя и своего слугу сам.

Поголовный призыв милиции был сравнительно редок, но небольшие призывы, особенно для заморских экспедиций, происходили ежегодно. Чтобы облегчить участь призванных, отвлекаемых от мирного труда на долгие месяцы за море, установлено было в Афинах жалованье, доходившее для гоплита с его рабом до 2 драхм в день — 6-ти кратный прожиточный минимум. Такой оклад привлекал большое количество добровольцев, заместителей находить было легко. С другой стороны, затяжная 27-летняя Пелопонесская война деклассировала очень многих афинских крестьян, сады и усадьбы которых были вырублены и сожжены, а сами они, за время призыва, утратили крестьянские навыки и приобрели солдатскую психологию. Таким образом, во второй половине этой войны физиономия афинского войска совершенно меняется — вместо милиции оно представляет постоянную солдатскую армию.

В то же время меняется характер и спартанской армии. Бразид ведет спартанскую армию на большое удаление, [30] во Фракию, чтобы овладеть и разорить афинские колонии. Армия его легко может быть отрезана и потерять возможность вернуться на родину. В такую операцию Спарта, конечно, не могла вложить имевшиеся две тысячи жизней спартанцев; не более, чем четвертью их можно было рискнуть в этой операции. И вот, спартанцы, которые гордились тем, что не имеют мирных занятий, мирного ремесла, ставят в строй своей армии беднейшую часть населения — крепостных-илотов, обучают их, устанавливают строжайшую дисциплину, дают им хороший паек и некоторое жалованье — и фаланга Бразеда дерется с выдающимся отличием.

Этот переход греков в конце V века до Р. X. от милиционной армии к армии профессиональной является отнюдь не случайным явлением. Милиционный принцип был на своем месте, когда приходилось крохотным греческим государствам отстаивать интересы своей колокольни, когда армии сражались на удалении 1—3 переходов от своей округи, и походы тянулись небольшое число недель, если не дней. В то же время слабое распространение денежного хозяйства обуславливало бедность государственной казны и не позволяло государству не только выплачивать солидное жалованье воинам, но и вооружать их на общественный счет. По мере же расширения денежного обращения и усиления финансовых ресурсов государства создавалась возможность вооружить и оплатить беднейшие классы, для которых военная служба являлась наиболее доходны ремеслом и обусловила необходимость в этой реформе: походы и экспедиции являлись результатом весьма сложных политических и экономических расчетов господствующих классов. Походы эти тянулись долгое время — иногда подряд многие годы — и заставляли принимавших в них участие воинов ликвидировать все свои граждан гражданские занятия и интересы, деклассировали этих граждан. В то время отчетливо сознавалось решающее превосходство профессионального солдата над воином-милиционером. Если Сиракузская экспедиция, ознаменовавшая начало второй половины Пелопонесской войны, возникла по предложению Алкивиада, получившему в Афинах такой шумный успех, благодаря тому, что оно давало занятие многим демобилизованным, уже деклассированным афинским гражданам, то под Сиракузами афинский солдат чувствовал себя несравненно увереннее сиракузского милиционера, и перед первым сражением афинский полководец Никий напомнил своим войскам, что они совершенно иного разряда бойцы, чем призванные к оружию граждане Сиракуз. Количественно [31] профессиональный солдат стал в Греции таким обычным явлением, что когда, вслед за окончанием Пелопонесской войны, наместник Малой Азии Кир восстал против своего брата, персидского короля Артаксеркса, то он смог в короткое время нанять себе 13 тысяч опытных греческих солдат (участники знаменитого отступления «Анабазиса»). И, что существенно, образовался не только профессиональный солдат, но и профессиональный штаб-офицер и опытный вождь таких наемников.

Военное искусство профессионалов. С переходом к профессиональным армиям уровень военного искусства заметно повысился. Создался переход от тактики фаланги к тактике трех родов оружия. Вместо самоснабжения, довольствие армии организуется интендантством.

Прежде всего необходимо отметить, что спартанская тренировка одиночного бойца была усвоена всей массой греческих профессиональных солдат, и создалось определенное строевое учение, строевая муштра. Изучались эволюции, основывавшиеся на том, что мелкое административное деление — эномотия (32—36 человек) — обучалось следовать при всех обстоятельствах за своим эномотархом. Греческая пехота, с неприкрытыми конницей флангами, решалась атаковать персидскую конницу, так как обязанность охранения флангов перешла на маленькие уступы, по 200 гоплитов, поставленные в 40 шагах за флангами. Обученный и крепко спаянный профессиональный солдат получил возможность дать мелким административным делениям характер применимой в особых случаях тактической единицы, действующей вне связи, локоть к локтю, с массой фаланги. Спартанцы, когда на них наседали легко вооруженные, рассыпали против них младшие возрасты фаланги, которые, несмотря на тяжелое вооружение, бросались и догоняли неприятельских пелтастов, рисковавших сблизиться с ними на расстояние полета дротика. На трудной местности, и имея против себя варваров, неспособных к сомкнутому удару, греки даже начали расчленять фалангу, как видно из следующего: во время отступления десяти тысяч греков, когда они на пути к Трапезунду (400 г. до нашей эры) встретились с горцами Колхиды, засевшими на горной позиции, Ксенофонт отсоветовал строить сплошную фалангу и предложил сразу же принять боевой порядок поротно (по лохосам). «Лучше сразу построиться с промежутками, так как сплошная линия сама собой разорвется. Воин, долженствующий сражаться [32] в сплошном фронте, потеряет бодрость, увидя прорыв. Притом, если мы двинемся сплошной фалангой, неприятель нас охватит. Если же мы построим фалангу длинную, но с небольшим числом воинов в глубину, то я не удивлюсь, если наша линия будет где-нибудь прорвана. Как только неприятель прорвется в одном месте, то все греческое войско будет разбито. И потому я предлагаю идти вперед многими колоннами, каждая в лохос, оставляя между ними такие интервалы, чтобы крайние лохосы протянулись за крылья неприятельской армии. Каждый лохос будет наступать, где дорога будет удобнее… Если один лохос будет с трудом удерживать напор неприятеля, ближайший поспешит к нему на помощь, а как только какой-нибудь лохос достигнет вершины горы, неприятель не устоит».

Одновременно с этой эволюцией фаланги, большие успехи делают греки в подготовке легковооруженной пехоты — пелтастов, которые до того считались пережитком, варварства. Пелтаст, имевший очень слабое предохранительное вооружение, должен был уклоняться от боя холодным оружием в равных условиях с гоплитом; но чтобы использовать свой дротик, который возможно метнуть рукой лишь на короткое расстояние, он должен был подпускать к себе неприятеля очень близко, затем отбегать и следить за каждой возможностью вступить снова в бой — своим копьем и длинным мечом. Тогда как фаланга усвояла в своей глубине и хорошего, и плохого бойца, плохой пелтаст, без инициативы, не имевший большого опыта, не находившийся в руках начальника, не представлял никакой ценности. Поэтому, только в IV веке, после установления типа профессионального солдата, начала совершенствоваться легкая пехота. Знаменитому вождю афинских наемников Ификрату приписывается греческими авторами даже — изобретение этого рода войска, якобы нового — пелтастов. По существу, должна была сильно повыситься дисциплина, чтобы надлежаще использовать в бою бойца не только в сомкнутом, но и в рассыпном строю.

Тактика Эпаминонда. Дальнейший крупный шаг в военном искусстве был сделан Эпаминондом. Заключался он в следующем. Так как гоплит носил щит в левой руке, то правая сторона его была менее защищенной. Поэтому опаснейшим, но и почетнейшим местом в греческой фаланге было место правофлангового в первой шеренге. В соответствии с этим, это место предоставлялось сильнейшим, известнейшим почетным лицам, и на правом фланге фаланги собирался цвет бойцов. Таким образом, в каждой фаланге правый фланг стал сильнейшим, и очень часто столкновения двух фаланг оканчивались победой их [33] правого фланга над левым неприятельским, после чего следовало новое перестроение и новое столкновение между победившими крыльями. При движении вперед, левый фланг, обычно составленный из слабых бойцов, заваливал; правый фланг выдвигался вперед и часто вправо, протягиваясь шире неприятельской фаланги, и обе фаланги сталкивались в таком косом положении, одновременно охватывая неприятельские левые фланги, несколько отстававшие. Эпаминонд, философ, которому пришлось руководить борьбой фиванцев за освобождение от спартанской гегемонии, обратив на это внимание, усилил свой левый фланг отборными воинами, сгустил здесь глубину фаланги до 50 шеренг, а правый фланг, вместо того, чтобы выдвигать вперед, осадил назад.

Эпаминонд.

Конница, перемешанная с легковооруженными, прикрывала левое ударное крыло Эпаминонда от охвата более длинным спартанским фронтом (сражение при Мантинее).Таким образом, если фаланга всегда наносила удар в косом положении, то теперь в этот косой боевой порядок Эпаминонд вложил определенную идею: усилил крыло, которое направлялось на важнейший пункт неприятельского фронта, и уклонил более слабое крыло и тем отсрочил его столкновение с врагом.

Заслуги Эпаминонда, как подчеркнул Ксенофонт, заключались не только в том, что он создал на поле сражения весьма важную тактическую идею (по позднейшей терминологии — принцип частной победы), но и в том, что он создал войско, способное ее осуществить, не боявшееся никаких лишений и трудов ни днем, ни ночью, не гнувшееся ни перед какой опасностью и сохранявшее дисциплину даже тогда, когда не хватало продовольствия.

Осадное искусство. Профессиональные вожди открыли путь усовершенствования и в отношении борьбы за укрепленные пункты. В эпоху милиции греки умели применять при атаке обнесенных стенами городов только один способ — блокаду. Они обносили осаждаемый город своей стеной, иногда двойной, игравшей роль циркум и контрвалационных линии (трехлетняя осада Платеи спартанцами в Пелопонесскую войну), как бы замуровывали его, отрезывали от всякого подвоза с суши и моря и ждали, пока голод заставит горожан сдаться. Между тем, на Западе, в Сицилии, в борьбе Карфагена и Сиракуз (уже в 409—405 г. г.) осадная техника — подкопы, осадные башни, стенобитные машины, баллисты и катапульты — получила сильное развитие, и в четвертом веке Филипп Македонский заимствовал эту технику от Диониса Старшего, тирана Сиракузского. [34]

Ксенофонт и Сократ. Греческая дисциплина. Одновременно с успехами в практике военного искусства, греки делали успехи и в теории, которую начали преподавать софисты. Первым выдающимся военным писателем явился Ксенофонт.  Формальной стороне военного дела он уделял относительно мало внимания и в своих исторических трудах, и в учебнике политики и тактики, облеченном в форму истори исторического романа (Киропедия); но вечные вопросы военной психологии им были поставлены с шириной и глубиной, которые остаются и ныне не превзойденными. Ксенофонт рассматривал военное дело, как искусство, которое ставит требования ко всему человеку, со всеми его способностями. Собственно тактика представляет лишь небольшую часть военного искусства. Полководцу предъявляются огромные требования, удовлетворить которые могут, только прирожденные способности плюс образование.

 

Ксенофонт.

Ксенофонт выдвигает вопросы о глубоком и тонком построении фаланги, о взаимодействии метательного и холодного оружия, о наблюдении за тылом боевого порядка во время боя особыми жандармскими или заградительными частями, которые убивали бы каждого пытающегося бежать с поля сражения, и даже о выделении из фаланги особого резерва. Сравнительное значение холодного и метательного оружия разъяснено им в виде фантастического рассказа о том, как один таксиарх разделил своих людей на две части, одну вооружил палками, а другую — земляными комьями, заставил их подраться и на другой день продолжал состязание, переменив между ними оружие, а затем пригласил их обедать и расспрашивал — какое же оружие лучше. Все ответили единогласно, что палка — лучше; правда, при атаке получаешь несколько основательных ударов комьями, но тем приятнее, догнав неприятеля, отыграться палкой на его спине. Отсюда заключение, что холодное оружие — безусловно предпочтительнее. Греки с Александром Македонским покорили Восток. Но с покорением Запада (поход Агафокла против Карфагена 310—307 гг.), предпринятым через 13 лет после смерти Александра Македонского, они не справились и всемирного государства не образовали. Греческая культура не родила твердой военной дисциплины. Дисциплина в греческом войске в милиционный период держалась исключительно на понятии гражданского долга. Понятие об особой военной подсудности у греков отсутствовало. Дисциплинарная власть если и была у афинских полководцев, то, [35] по свидетельству Аристотеля, не применялась. Провинившийся воин-милиционер подлежал наказанию только после окончания войны, даже в, случае чисто воинских преступлений — дезертирства, уклонения от, призыва, трусости, бегства с поля сражения; полководец, вернувшись в Афины, должен был приносить жалобу народному собранию. В спартанской армии привычка к повиновению Приказу внушалась с детства, но и там дисциплина была хороша только относительно. Греческого солдата было невозможно заставить исполнять фортификационные работы, а последние являются хорошим мерилом дисциплины. В сражении под Платеей, несогласный с тактикой спартанского царя Павзания, подчиненный ему спартанский начальник Амамфарет не выполнил боевого приказа. Введение вслед за этим в спартанской армии должностей двух эфоров, полномочных представителей общего собрания спартанцев, которые играли как бы роль комиссаров при командующем армией царе, скорее подорвало, чем усилило спартанскую дисциплину. В сражении при Мантинее два полемарха не выполнили указанного им маневра и за свое неповиновение были наказаны изгнанием, но не тотчас же, а после возвращения домой, гражданской властью.

С переходом к профессиональному солдату, лишенному той политический опоры, которую чувствовал за собой гражданин-милиционер, комплектовавшемуся из подчиненного беднейшего класса и зависимому от жалованья и от пайка, которые он стал получать от интендантства, условия для повышения дисциплины сложились несколько благоприятнее. Однако, прирожденный древним грекам демократический дух представлял неодолимые препятствия для установления дисциплинарной власти начальников. Когда Ксенофонт, при отступлении 10.000 греков, прибегнул к палочным ударам, чтобы заставить отступавших подобрать брошенного раненого товарища, то, несмотря на его огромный авторитет, ему пришлось оправдываться перед собранием солдат. Сам Александр Македонский, без предварительно согласия войска, не мог предать солдата смертной казни. Греческая мысль, в лице Сократа, возлагала на начальника ответственность за недостаточную его авторитетность и видела корни непослушания в том, что сами начальники недостаточно знают военное дело: нужно выбирать стратегами как раз таких лиц, которые, благодаря своему превосходству в знании и умении, умели бы вызвать такое же добровольное послушание своих подчиненных, как учитель гимнастики или регент хора.

Сократ.

Основная обязанность начальника — внушать и подчёркивать при всякой возможности, что его единственная забота — счастье и благоденствие его солдат. Ксенофонт, ученик Сократа, [36] строил дисциплину на доверии солдата к своему вождю, на сознании солдата, что он может преодолеть все опасности похода, добыть себе славу и добычу, сохранить свою жизнь — только благодаря искусству и постоянным заботам о нем вождя. В этом заключается основа цезаристской дисциплины, стремящейся уловить сердца солдат и создать им из полководца их кумира. Но даже Александру Македонскому пришлось серьезно считаться с солдатскими волнениями, клавшими предел его стратегическим дерзаниям, а у меньших греческих полководцев непослушание солдат срывало иногда и наилучше задуманные операции.

Демократический дух Греции сказался в стихах Еврипида, в которых выражается жалоба на то, что слава удавшейся операции выпадает на долю вождя, а не на те войска, которые в действительности ее провели. Соратники Александра Македонского напоминали ему неоднократно об этих стихах.

Беспрерывная гражданская война между маленькими греческими кантонами подготовила все элементы крупной военной силы.

На эту сторону обратил внимание еще отец истории, Геродот, заметивший, что греки обязаны своим успехом при отражении нашествия персов в начале V века предшествовавшей борьбе между Афинами и Эгиной, которая дала толчок к постройке большого флота. Когда большая нависшая над всей Грецией беда заставила греков стать единодушными, Греция оказалась в состоянии развить довольно крупные и решительные операции. Дальнейшие полтора века греческих междоусобиц политически еще более ослабили Грецию, но подняли военное искусство на высокую ступень. Грекам нужен был лишь внешний толчок для установления некоторой дисциплины и объединения, чтобы от успешной обороны пе-

Геродот.

рейти к наступлению — попытаться завоевать мир, и прежде всею богатый Восток, для эллинской культуры. Этот толчок пришел из Македонии.

Македония представляла полугреческую, полуварварскую крестьянскую страну, сравнительно обширную; крестьян, удаленных подчас на 3—4 перехода, нельзя было созывать в столицу для обучения и сплочения в тактическую единицу. Поэтому первоначально она не представляла особого [37] интереса в военном отношении. В ней сложился особый класс, несший военную службу, — дворяне, образовывавшие нерегулярную конницу, крестьяне же призывались только для нерегулярной службы, как легкая пехота. В общем, военное искусство стояло почти на той же ступени, как и у варварских народов.

Македонская фаланга. Филипп II, царь Македонский (359 — 336 гг.), имея широкие политические замыслы, приступил к формированию серьезной вооруженной силы.

Филипп II.

Образцом ему служил Эпаминонд; однако, Филипп II не заимствовал слепо чужой образец, а искусно применялся к македонским условиям. Он принял на службу значительное количество греческих наемников, но озаботился, чтобы ядро армии было македонским. Из македонских крестьян он создал македонскую фалангу, несколько отличную от дорийской (спартанской). Дорийская фаланга предназначалась для рукопашной схватки. Вследствие этого, копья греков были сравнительно коротки — около сажени, чтобы ими можно было владеть одной рукой, держа другой щит, и ряды фаланги строились не слишком тесно, чтобы дать каждому бойцу известный простор для действия оружием. Дорийская фаланга, выработанная веками, являлась стройным законченным целым, но требовала сравнительно высокого развития от входивших в нее воинов.

Филипп для своих македонских крестьян изменил несколько облик фаланги. Люди в ней ставились настолько тесно, что двигаться было трудно, и для фронтального движения обычно приходилось предварительно вздваивать ряды. Основное вооружение представляла сарисса — 3-х саженная пика, которая занимала обе руки бойца; первая шеренга сохраняла щиты и потому имела, вероятно, более короткие пики, которые постепенно удлинялись к пятой шеренге, так что пики всех пяти шеренг, наклоненные вперед, кончались на одном обрезе.

В общем, создалась масса максимальной сомкнутости, противоставлявшая против двух неприятельских бойцов 15 пик трех рядов пяти первых шеренг фаланги. Македонский гоплит мог обходиться более дешевым предохранительным вооружением. Это было не усовершенствование дорийской фаланги, а приспособление ее к местным условиям, связанное, быть может, с шагом назад. Македонская фаланга являлась уже не орудием для рукопашного боя, а необычайно густо ощетинившимся тараном, который должен был все столкнуть со своего пути. [38]

 

Македонская тяжело вооруженная пехота получила от Филиппа почетное название пецетеры (пешей королевской свиты). Из горцев в македонской армии были сформированы очень деятельные отряды легко вооруженной пехоты — пелтасты, лучники, пращники. Кроме того, для связи между фалангой и конницей, была устроена особая отборная пехота — гипасписты, имевшая несколько облегченное вооружение дорийского гоплита и игравшая как бы роль средней пехоты.

Конница. Центр тяжести реформы заключался в создании конницы, игравшей уже и у Эпаминонда существенную роль. Но конница, предшествовавшая македонскому типу, не образовывала тактических единиц, не представляла крепко сплоченного, дисциплинированного, регулярного целого. Нерегулярное начало держится у всадников гораздо упорнее, чем у пеших; с одной стороны, задача сколотить регулярную конную единицу несравненно труднее; человек на коне не так легко поддается строевой муштре, как пеший, чувство сомкнутости у него несомненно слабее; а с другой стороны, иррегулярный всадник и на поле сражения и на театре войны может принести несравненно большую пользу, чем иррегулярный пехотинец. Македонская конница была дисциплинирована, она образовывала достаточно сплоченные эскадроны — иллы. Большая часть македонской конницы носила название свиты (гетеры) и комплектовалась наследственными воинами — дворянством; остальная конница носила название пиконосцев (сариссофоры). Стремян изобретено еще не было, и сильный удар пикой грозил самому владельцу пики падением.

Македонская конница уже не ограничивалась задачей прикрытия фланга пехотной фаланги, а сама наносила подчас главный удар. Она не перемешивалась с легко вооруженной пехотой, как у фиванцев, а находилась с ней в отношении свободного тактического взаимодействия. Когда конница, как в сражении на реке Гранике, встречала местное препятствие, пешие стрелки сейчас же являлись на выручку, чтобы проложить ей дорогу.

Македонское войско, сформированное из дворян, крестьян и пастухов, представляло гораздо легче дисциплинируемые элементы, чем городские контингенты греческих демократий. Демосфен в своих знаменитых филиппиках обращал внимание на пре преимущества македонской организации: тогда как спартанцы или другие греки могли протянуть поход самое большее на 4 месяца, македонцы воевали, пока не достигнут цели, не стесняясь временем года; они не опустошали окрестностей укрепленных [39] городов, как другие греки, а осаждали и брали города. Македонская армия представляла прочное сочетание всех родов войск. Македонская политика имела единого руководителя, она не обсуждалась вслух, средства и возможности ее оставались тайными, тогда как в Греции все политические и даже важнейшие стратегические вопросы приходилось выносить на народное обсуждение. С Филиппом II народилась военная монархия, способная планомерно и точно стремиться к поставленной цели.

Борьба Демосфена, вождя греческой демократии, с Филиппом II получила свое завершение на поле сражения под Херонеей (338 г.). Греческая армия состояла из прекрасных солдат, но контингенты отдельных городов были слабо спаяны в одно целое, единства командования не было. В то время, как сын Филиппа Александр вел главную атаку на фивян, сильнейших и числом, и традициями Эпаминонда, и Священной дружиной, находившейся в их рядах, Филипп с гипаспистами, медленно отступая, занимал внимание афинян; когда Александр прорвал строй фивян и обратился против афинян, все было мгновенно кончено. Демосфену пришлось бежать. Красноречивейший оратор в мире был побежден стратегом.

Эллинистический империализм. Греческая демократия создала высокую культуру, но своими силами не могла дать всемирное распространение эллинизму. Движение греков на восток началось еще за много столетий до Филиппа, но греки в Азии и Египте занимали подчиненное положение, являлись специалистами, продавали свои технические силы и знания и поддерживали ими чуждую, остановившуюся цивилизацию Востока.

Александру Македонскому (336—323 гг.) досталась в наследство стройная единая система военных и политических мероприятий, программа эллинистического империализма.

Александр.

Этот Империализм складывался из крестьянской силы Македонии, создавшей и охранявшей авторитет и дисциплину, на которые греческие демократии не были способны, и монархической, хотя и сильно ограниченной обычаем, власти. Но македонский монарх являлся только автократическим (самодержавным) стратегом Греции, т. е. объединителем и вождем всего македонско-греческого воинства. Обширные завоевания, сделанные силами одной полуварварской Македонии, не открыли бы новой страницы мировой истории. Новый этап был достигнут союзом между македонским авторитетом и греческой цивилизацией, намеченным ещё Филиппом. Традиция вела род македонских царей от греческого героя Геркулеса, и наставником своего наследника Филипп избрал гениального грека Аристотеля.

Аристотель.

Македонская фаланга Александра несла на остриях своих копий [40] народам Востока завоевания греческой культуры, греческую мысль — греческую литературу, греческое искусство и технику.

В состав эллинистического империализма входила и другая существенная данная. Хозяйственная жизнь народов, населявших пространство между Средиземным морем и Аравийским заливом, в течение тысячелетий выработала общие интересы, группировавшиеся вокруг свободы торговли по караванному пути от Финикии к Евфрату, представлявшему единственный путь обмена Востока и Запада. В седьмом веке до Р. X. на этом участке Азии создаются торговые государства, благосостояние которых тесно связано с их экономическими взаимоотношениями. В шестом веке до Р. X. греки уже выступают в роли культуртрегеров в Лидийском царстве и Египте, но создание персидской монархии отбрасывает греков назад. На подготовленной сложностью и перепутанностью интересов почве древнего Востока легко возникают обширные монархии — вавилонская, два раза ассирийская, ново-вавилонская, персидская — однако, завоеватели каждый раз имели слишком мало культурного содержания, чтобы обосновать прочное всемирное государство, спаять все части одной культурой. Профессионально-военное Ассирийское царство держалось немногие десятки лет.

Обязательство поддерживать транзитный товарообмен между Индией и Средиземным морем являлось основным требованием, предъявляемым здесь каждому гегемону. Персидская монархия, в случае потери средиземноморского побережья, теряла самый смысл своего существования. Это положение в существенных чертах определило стратегию Александра.

Обстановка в малоазиатских греческих колониях представляла в политическом отношении еще одну особенность. По мере того, как Филипп и Александр устанавливали в Греции свою гегемонию, греки-демократы, республиканцы, противники Македонии, эмигрировали на азиатский берег и острова, отошедшие по Анталкидову миру (387 г. до нашей эры) к Персии. Лучшие войска персидского царя образовывались дружинами греческих эмигрантов; его искуснейшими вождями были треки (братья Ментор и Мемнон); в самой Греции персидская политика могла опираться на еще непокоренную македонянами Спарту и на демократические партии во многих городах. Приморское население Греции вообще держалось скорее персидской, чем македонской ориентации, что исключало для Александра возможность вступить с персами в борьбу за море до покорения Финикии. При осаде Милета Александр собрал до 160 кораблей, но должен был демобилизовать [41] большую часть флота, так как, по-видимому, дух греческих матросов заставлял опасаться измены.

Отсюда рождались и повод к войне, и первая стратегическая задача в Азии, которую должен был разрешить Александр — прочный захват греческих колоний, представлявших осиное гнездо эмигрантов, всегда готовых переплыть Архипелаг и поднять восстание в Греции.

Глубокое понимание Александром политических условий, в которых ему приходилось бороться, видно из методической подготовки его кампании 331 года — вторжения внутрь Персии, а также из попытки подвести экономический базис под свои завоевания. Найденным морским путем от устья Инда к устью Евфрата он продолжал караванный путь через переднюю Азию и на обоих концах этой важнейшей торговой артерии древнего мира он построил два города — Александрии — которым он придавал наибольшее значение: Александрию в Египте, близь устья Нила, и Александрию в Индии, на р. Инд. Завоевание Востока Александром Македонским вызвало для древнего мира такие же экономические последствия, как открытие Америки — для новой Европы.

Обеспечение общей базы. Оценивая стратегическое искусство Александра Македонского, мы должны помнить о господстве персидского флота, одерживавшего успехи в тылу Александра, захватывавшего греческие острова Тенедос, Хиос, Лесбос и другие, воспламенившего восстание в Спарте. Походу в Азию Александр предпослал методические заботы о Македонии и Греции, являвшихся общей базой для намеченного похода. Коротким, энергичным походом к Дунаю Александр обеспечил Македонию с севера. Затем Александр расправился с Фивами, которые после смерти Филиппа подняли против него оружие. Александр сразу показал, что из твердых рук отца власть перешла в еще более твердые руки сына. Фивы были разрушены и [42] снесены до основания; жители — частью перебиты, частью проданы, в рабство. Этот метод Александр применял в течение всех своих походов: необычайно мягкий к высказывавшим покорность, восстановлявший всюду самоуправление и местный религиозный культ, Александр являлся освободителем от иноземного ига для друзей, но оставался беспощадным к сопротивлявшимся. Уничтожение городов или поголовное истребление жителей и колонизация города другими элементами — являлись обычными его приемами.

Для обеспечения внутренней безопасности на своей общей базе и для защиты ее от персидского десанта Александр выделил больше четверти своих сил — 13 тысяч надежных солдат, под командой Антипатра.

Численность армии. С армией около 35 тысяч испытанных солдат вступил Александр, переправившись через Дарданеллы, на территорию Азии. Этот поход нельзя рисовать себе, как победу кучки храбрецов над миллионами. Наоборот, армия Александра была самой многочисленной и организованной, какую знала только предшествовавшая древняя история. Современный историк не уделяет ни малейшего доверия исчислению древними историками армий восточных деспотий в сотни тысяч и миллионы и сводит силу полчищ Ксеркса, с которыми он вторгнулся в Грецию, до трех десятков тысяч, несмотря на пятимиллионную цифру Геродота. Многочисленное войско — вовсе не орудие первобытных цивилизаций и является прежде всего свидетельством высоких организационных достижений: многочисленное войско требует налаженной системы снабжения, наличия денежного обращения, значительных складов, хороших дорог. В частности, персидская армия, состоявшая преимущественно из феодальной конконницы, имевшая сравнительно слабую пехоту, не могла быть многочисленной, так как конница, не развивающая операции в стиле Тамерлановского набега, едва ли может сосредоточить к одному пункту на несколько дней свыше 10—15 тысяч коней, уже вследствие невозможности прокормить такую массу коней. Маневрирование персидской армии перед сражением под Иссой, когда она, перевалив через горный хребет по одному перевалу, почти мгновенно появилась в тылу Александра Македонского, также показывает нам, что мы имеем дело не с 600-тысячной массой, о которой говорят Арриан и Диодор, а с массой, в 20 раз меньшей. Противник Александра, Дарий, был достаточно способный человек, чтобы понимать, что на [43] поле сражения невоинственные и плохо вооруженные толпы будут ему помехой, а не помощью, и старался организовать сопротивление, обращая внимание не на количество, а на качество. Дарий не жалел денег на наем лучших греческих солдат-эмигрантов, улучшал вооружение и обучение персидского бойца, организовал массовое вступление в бой боевых колесниц с серпами.

Персы и парфяне. Через 300 лет наследники персов, их потомки, вкусившие эллинистической цивилизации, парфяне, успешно сопротивлялись римским армиям, скрепленным несравненно более крепкой дисциплиной и имевшим во главе таких незаурядных вождей, как Красс (в53 г. до Р. X. — 47 тысяч римлян) и Антоний (в37 г. до Р. X. — 80-90 тысяч). Из семи легионов Красса уцелели только 2 легиона, и на его экспедицию легла печать смерти; Антонию также не удалось взять осажденный им город Фрааспа, несмотря на выдержку римлян и энергию вождя, который не остановился перед децимированием (казнь через девять человек десятого) двух когорт за недостаточно успешное отражение парфянской вылазки, которой удалось повредить осадные машины; Антонию пришлось с большими потерями отступить. Почему парфянам так удалась малая война, совершенно отрезавшая римлян от подвоза с тыла; почему римляне переполнены таким страхом перед «парфянской стрелой» и передают рассказы о целых верблюжьих парках со стрелами, питавших метательный бой парфян, — а персы, такие же природные наездники и стрелки из лука, и не пробовали обратиться к этой скифской стратегии и тактике, а пытались трижды остановить движение македонской армии большими полевыми сражениями — на р. Гранике, под Иссой и Гавгамелами?

Чтобы, избегая сражения в открытом поле, открыть страну нашествию врага, ограничиться защитой крепких пунктов и действиями на сообщения противника, государство должно обладать большой внутренней спайкой и значительной моральной сопротивляемостью. Таковы были парфяне в I веке до нашей эры, римляне — во время второй Пунической войны, отчасти русские — в 1812 году, — но таковыми не были персы, противостоявшие македонцам. Монархия была непрочно скреплена, и царский авторитет был подорван дворцовой революцией, которая возвела на трон Дария Кодомана, представителя младшей ветви персидской династии Ахеменидов. Когда Дарий был разбит под Гавгамелами и не мог больше противостоять Александу Македонскому в поле, Вавилон, Суза, Персеполис, Экбатана добровольно открыли Александру свои ворота. Внутренняя слабость персидской монархии заставляла ее искать свой жребий в решительном бою в поле для чего персидская [44] армия, несмотря на усилия Дария, была недостаточно приспособлена. Политические условия позволяли Александру исключить из расчетов возможность уклонения неприятеля от решительного боя, когда он углубился в сердце персидской монархии.

Стратегия Александра Македонского весьма поучительна. Вступив весной 334 года в Малую Азию, он в мае того же года разбил на переправе через р. Граник небольшую армию Мемнона из греческих наемников и отборной персидской конницы. На полтора года Александр получил свободу действий — персы с наспех собранными войсками не рисковали встретиться с ним в поле.

Этот период используется Александром для расширения своей базы. Он без боя овладел Сардами и Милетом, овладел после упорной осады Галикарнасом, который оборонял Мемнон; последний с остатком гарнизона, после неудачной вылазки, сел на корабли и отплыл. Эфес и все малоазиатское побережье Средиземного моря перешли в его руки; но море находилось еще во власти персов, и, чтобы добиться крушения их морской силы, Александр Македонский развил свое наступление далее на юг, вдоль побережья, против Финикии, представлявшей базу морской силы Персии.

В ноябре второго года войны на его сообщения, чтобы парировать удар на Финикию, вышел Дарий Кодоман и занял позицию — фронтом на юг между морем и горным хребтом, за небольшой речкой, у г. Исса. Александр оказался отрезанным от Греции и был вынужден повернуться и драться с перевернутым фронтом. Но тактическая победа оказалась на стороне Александра. Разбитый Дарий более не осмеливался появляться в береговых провинциях и ждал с новой армией в сердце монархии, Месопотамии, появления Александра. Но последний, после краткого преследования, принесшего огромные результаты, так как персам приходилось отходить по трудной горной дороге, продолжал планомерное выполнение своего плана: после семимесячной осады, в июле 332 года, он овладел главным финикийским портом — Тиром (метрополия Карфагена) и после двухмесячной осады взял штурмом Газу. Господство на море и тыл Александра этим были обеспечены; но чтобы окончательно завершить организацию базирования на Средиземном море для дальнейших операций, [45] Александр совершил военную прогулку в Египет, освободил его от персидского ига, посетил в оазисе Амониум святыню Амон-Ра, где одаренные им жрецы признали его за сына Амон-Ра, что давало Александру права и авторитет природного фараона, и весной 331 года выступил из Мемфиса в Месопотамию. «Два солнца не уместятся на небе» — ответил Александр на попытки Дария вступить в переговоры. После переправ через Евфрат и Тигр, на равнине у Гавгамел, избранной Дарием для сражения, чтобы его колесницам было удобно атаковать, осенью 331 года состоялось решительное сражение, после которого важнейшие города и провинции стали без боя переходить во власть Александра.

Тактика. Тактический ход сражений мы можем проследить лишь с трудом, так как в источники вкралось слишком много басен. Всюду решающим элементом являлась конница правого македонского крыла под личной командой Александра. На реке Гранике весь вопрос сводился к тому, чтобы помочь коннице взобраться на крутой берег реки, откуда поражали персидские стрелки, и македонские пелтасты во время выручили конницу. Под Иссой македонская фаланга в центре расстроилась при переходе через полувысохшую реку с крутыми берегами, и в образовавшуюся в центре щель ворвались греческие наемники и поставили македонскую фалангу в трудное положение. Македонская конница левого крыла была опрокинута персидской конницей, но продолжала ее связывать; конница же правого [46] крыла с Александром, одержав полный, успех, бросилась на помощь центру и дала полную победу. Под Гавгамелами, где Александр располагал самыми большими силами — 40 тыс. пехоты и 7 тыс. конницы, он не стремился растянуть огромную массу своей пехоты на больший фронт, что затруднило бы движение фаланги, а построил особенно глубокую фалангу и за каждым флангом ее расположил пехотный уступ, так что все построение напоминало построение покоем (литерой П). Персы с фронта направили атаку массы боевых колесниц и охватили фланги фаланги в то время, как конные крылья вели бой с переменным успехом. Но масса легко вооруженных, прикрывавших фронт фаланги, успела переранить многих возниц и лошадей, прежде чем они добрались до фаланги, часть колесниц повернула обратно, а часть колесниц была пропущена в интервалы раздавшейся перед ними фаланги, как войска тому были заблаговременно обучены. Справившись от атаки колесниц, фаланга перешла в наступление, отбивая из уступов попытки охвата; несмотря на то, что фаланга в бою разорвалась на две части и в промежуток проникла неприятельская конница, наступление фаланги вызвало панику персидской армии, и все побежало.

Из дальнейших походов Александра самый замечательный — в Индию, причем он с армией перешел через Гиндукуш по перевалу, высотой около 14 тыс. фут., и на р. Гидаснес, летом326 г., атаковал индийского царька Пора.

Александр располагал 6 тыс. пехоты и 5 тыс. конницы. Пор был несколько сильнее пехотой, но слабее конницей и, сверх того, располагал сотней боевых слонов. Слоны — «как городские башни», — образовывали центр; позади — «как городская стена» — стояла индийская пехота, явно имевшая характер вспомогательного рода войск; кавалерия — на крыльях. Македонская конница в начале боя одержала успех, но, столкнувшись с частью слонов, обратилась в бегство («лошади испугались»; однако, македонцы были уже более года в Индии, и было время приучить лошадей к виду и реву слонов). Тогда Пор двинул слонов на фалангу. Произошел самый тяжелый для македонцев бой — много пехоты было потоптано. Но, в конце концов, удалось сбить стрелами и копьями часть вожатых и переранить слонов настолько, что они повернули или отказывались наступать. Как только атака слонов была отбита, сражение оказалось выиграно македонцами. В македонской армии было около 1000 убитых и несколько тысяч раненых. Слоны произвели на македонских генералов такое сильное впечатление, что с этого времени их начинают применять во всех армиях, где господствует военное искусство эллинов (у диадохов, у Пирра, карфагенян). Слоны в [47] течение трехсот лет играют довольно крупную роль на полях 23 больших сражений, появляясь в массах, иногда значительно превышающих сотню. Более всего они были действительны против конницы; выгоднее всего их было атаковать легковооруженной пехотой. После гражданских войн Юлия Цезаря эти «танки» древности совершенно исчезают из военного обихода.

Управление в бою. Александр Македонский отдавал все распоряжения до боя. В бою предоставлялась инициатива опытным генералам, командовавшим частями боевого порядка, сам же Александр, во главе отборной конницы, подавал пример, лично вступая в бой копьем и мечом, а при штурме укрепленных городов — эскаладируя стену. Неоднократно в боях Александр был ранен и попадал в опасное положение.

Сто лет спустя, военное искусство уже настолько усложнилось, что полководец должен был сохранять за собой управление во время самого боя и отказаться от личного участия в рукопашных схватках. Стратег — завоеватель мира и храбрейший рыцарь своей армии в мировой истории соединяются только в лице Александра Македонского.

Диадохи и перипатетики. Александр Македонский лежал еще в гробу, а основанная им всемирная монархия была уже поделена между его генералами. Наступила эпоха диадохов. На смену империалистическим великим походам Александра Македонского выступила эра борьбы диадохов между собой, имевшая чисто династический характер. В этой борьбе диадохи опирались исключительно на армии из наемников-профессионалов; обучение войск и техника военного дела сделали известные успехи; однако, эта борьба разменяла эллинизм на мелкую монету, и дальнейшим развитием военного искусства мы обязаны другому народу — римлянам.

В эпоху диадохов военная теория оторвалась от жизни и оказалась представленной школой перипатетиков, которые видели единственную причину побед Александра Македонского в уроках, полученных им от Аристотеля. Будучи сами софистами школы Аристотеля, перипатетики, забывая совершенно о значении моральных сил, сводили все военное искусство к геометрии боевых порядков. [48]

Литература

Кроме приведенных в подстрочных примечаниях трудов, укажем.

H. Сухотин. Заметки по предмету истории военного искусства древних.1881 г.

Устарелый труд, пригонка исторических фактов под мерку современных теорий.

Мартынов Е. Исторический очерк развития древнегреческой тактики.1900 г

Грамотный труд, базирующийся на Иенсе и других немецких работах.

Фукидид. 2 тома, в переводе Мищенко-Жебелева (изд. Сабашниковых,1915 г.).

Важнейший исторический труд древности, Фукидид во многом и сейчас может служить образцом для историков, в особенности военных. Перевод очень приличный.

Rüstow und Кöchlу. Geschichte des griechischen Kriegswesens von der altesten Zeit bis auf Pirrhos. — Aarrau, 1852

Быстрописец Рюстов, выдвинувший на первый план историю военного искусства, часто фантазировал, недостаточно считался с экономическими факторами, принимал порой за действительность теоретические измышления досужих тактиков минувших веков. Тем не менее его труды пронизаны Творчеством, крупной мыслью Вместе с филологом, цюрихским профессором Кехли, Рюстов написал историю военного дела в Греции с древнейших времен до Пирра, затем труд, посвященный греческим военным писателям (Griechische Knegsschnftsteller. Leipzig 1855), самостоятельный очерк, посвященный военному искусству Юлия Цезаря (Heerwesen und Kriegsfuhrung С Julius Casars. II Auflage Nordhausen 1862, стр 184). Его труды по военному искусству античных народов пользуются меньшим распространением, чем по новой истории, но в научном отношении должны быть поставлены выше.

Liskenne et Sauvan. Bibliotheque militaire 1837-1840. т. I—VI.

Каждый фолиант начинается с короткого очерка, среднего по характеру между военной историей и историей военного искусства, ныне уже совершенно устарелого, а затем следует полный перевод произведений авторов очерчиваемой эпохи. Средневековые хроники отсутствуют, литература XVI — XVIII веков представлена очень хорошо. Удовлетворительные полные переводы на французский язык Фукидида, Ксенофонта, Полибия, Цезаря, Вегеция, Арриана и других авторов делают это издание ценным для лиц, коих затрудняет пользование латинскими и греческими подлинниками IV том заключает избранные сочинения Тюрена, Фекьера, Фолара, Пюи-Сегюра, Морица Саксонского, V том — Фридриха Великого, Лойда, Гибера, Карно, Тибо, Жомини. Мы обращаем внимание на это издание потому, что оно существует в русском переводе «Военная библиотека», издания сороковых годов, многие перечисленные выше классики могут быть изучены на русском языке только в этом издании, качество перевода нам неизвестно.

Маврикий. Тактика и стратегия. Перевод с латинского шт-капитана Цыбышева, под ред П. А. Гейсмана,1903 г.

Как и все византийские труды, он приписывается императору, бывшему известным полководцем. По существу, византийские труды представляют преимущественно переделку недошедших до нас военных трудов александрийской школы перипатетики, в их лучшем издании, плюс большое увлечение техникой. Мы относим этот труд к главе о древней Греции, хотя он представляет лишь отголосок классицизма спустя тысячелетие. [49]


Римская милиция. Борьба Рима с Ганнибалом.

Рим. — Легион. — Деление по возрастам. — Манипулы. Вооружение. —Командный состав. — Римская дисциплина. — Значение второй Пунической войны. — Карфагенская армия. — План Ганнибала. — Стратегия Фабия Кунктатора. — Канны. — Линейная тактика Сципиона Африканского. — Сражение при Заме.

Рим в доисторическую эпоху, по-видимому, пережил более сильно развитый феодальный период жизни государства, чем Греция.

Феодалы доисторического Рима выработали крепкую и пустившую прочные социальные корни аристократию — патрициев. С падением монархии и основанием римской республики (510 г. до Р. X.) история Рима в главных чертах становится доступной для нас; мы можем представить себе картину состояния вооруженной силы Рима с этого Времени, но первым сражением, о событиях которого мы можем уверенно говорить и которое дает нам возможность видеть эту вооруженную силу в деле, является сражение при Каннах.

Старый торговый город Рим, вместе со своей небольшой округой — 983 кв. км. (граница находилась в 17 верстах от центра), имел в эпоху основания республики около 60 тысяч жителей. Государственное устройство характеризовалось теснейшей смычкой города и деревни. Военной службой были обязаны поголовно все свободные мужчины, в возрасте от 17 до 46 лет, числом около 9 тысяч. Более состоятельные горожане — всадники — комплектовали конницу (600 человек). Относительно зажиточные люди являлись с вооружением гоплита. Неимущие являлись по призыву с копьем или пращей и несли преимущественно нестроевую службу.

В течение всего периода существования милиции, в Риме уделялось ее комплекто комплектованию особое внимание государственной власти: сенат, на основании тщательно веденных цензовых списков, каждый год составлял новую раскладку воинской повинности между общинами. Обязанность граждан являться по призыву не только декларировалась, но и тщательно контролировалась. [50]

Таким образом, существенный признак римской, как и афинской, милиции заключался в привлечении к оружию граждан собственников. Основу римской милиции первоначально составляли имущие классы. Как мы увидим, переход к профессиональному солдату был связан в Риме, как и в Греции, с переносом комплектования армии на бедноту. Профессиональная армия из пролетариев оказалась способной достигнуть высшего уровня военного искусства, но она явилась в гораздо меньше степени связанной с буржуазной республикой и лишенной той политической устойчивости, которая составляла славу римской милиции, комплектовавшейся господствовавшими классами и крестьянством.

Римская республика была небогата, собирала свою казну посредством налогов на граждан, а не взносов со стороны союзников, как Афины; тем не менее милиционеру полагался в Риме паек, который расценивался в год в 75 динариев, и ежегодное жалованье в 45 динариев.

Легион. Так как, вместо монарха, войско подчинялось двум выборным бургомистрам города — консулам, то и все оно было поделено на 2 части, по 4.500 человек в каждой (3.000 пеших, 300 конных, 1.200 нестроевых и легко вооруженных), которые получили наименование легиона. С увеличением народонаселения росло и число легионов. Легион являлся, таким образом, административным делением, в боевом же порядке вся армия представляла сомкнутую массу — фалангу.

Деление по возрастам. В конце IV столетия до Р. X. деление милиционеров, в зависимости от их имущественного положения, утратилось; государство было уже достаточно богато, чтобы давать недостаточным милиционерам недостающее им вооружение. Нестроевой состав легиона (29% против 50% у греков) комплектовался из менее надежных элементов, преимущественно из населения недавно покоренных областей.

Строевой состав стал делиться по возрастам на младших — гастатов (1200 человек), средних — принципов (столько же) и старейших — триариев (600), при чем единицы гастатов — манипулы — образовывали передние шеренги фаланги, манипулы принципов — средние, а триариев — задние. Профессиональных солдат так организовать [51] нельзя: каждый наемник получает равную плату, и опасность должна делиться поровну или случайно. Когда Рим, после Канн, начал переходить к профессиональному солдату, это деление на возрасты в действительности утратилось. Но в организованной милиции такое деление отвечало обстановке: более рьяная и физически сильная молодежь принимала на себя всю тяжесть рукопашной схватки, а отцы семейств, как и в немецком ландвере, подвергались опасности только в крайних случаях, когда нужно было заполнить разрыв, образовавшийся в фаланге.

Манипулы. Гастэты, принципы и триарии образовывали до 10 манипул, силой по 120 гоплитов (у триариев — 60 гоплитов). Манипулы строились в 6 шеренг в глубину и имели, следовательно, у гастатов и принципов по 20 человек в шеренге, а у триариев по 10 человек. Манипулы делились каждая на две центурии, которые строились рядом. Фронт легиона образовывали 10 манипул гастатов, 200 человек по фронту. Между манипулами оставались маленькие интервалы — щели. Смысл этих щелей в общей фаланге был очень глубокий. Когда римская армия — иногда свыше десяти легионов, занимая своей фалангой фронт в 1—2 версты, наступала, то сохранение направления, особенно на пересеченной местности, для всего фронта было очень трудно. Известно, как трудно провести и по гладкому полю, на церемониальном марше, по отмеченному линейными направлению, даже развернутую роту — часто всего 50 человек в одной шеренге, без ломки равнения и разрывов. А в боевых условиях, при движении в первой шеренге 2000-3000 человек, разрывы, и довольно значительные, являлись обыденным, частым явлением. Борьба с ними путем остановки и подравнивания губительна для быстроты маневра и представляет паллиатив. А между тем, каждый разрыв в фаланге, обнажая два неприкрытых фланга, представляет готовый прорыв боевого порядка и может вести к поражению. Поэтому римляне и дали не тактическую, правда, а только строевую самостоятельность каждой манипуле. Шеренга в 20 человек, даже неопытных милиционеров, легко может быть обучена движению без разрывов. Каждая манипула имела свой значок (они подравнивались при общем наступлении), и каждый милиционер обязан был ни в коем случае от него не отрываться и не терять свое место в манипуле. Интервалы между манипулами, очень небольшие, смягчали толчки при движении, когда манипулы то сближались вплотную, то несколько расходились. Нормально в момент рукопашной схватки они исчезали вследствие более свободного размещения людей в момент атаки и действия оружием. Но если, как это неоднократно повторялось, столкновение с противником происходило в [53] момент образовавшегося между двумя манипулами гастатов разрыва, то этот разрыв автоматически заполнялся стоявшёй сзади манипулой принципов или ее центурией, если в разрыве не могла поместиться целая манипула. С этой целью манипулы гастатов, принципов и триариев стояли не в затылок друг другу, а как при кирпичной кладке — центр последующих манипул за швом предшествующих.

 

Интервалы между манипулами представляли и ту выгоду, что позволяли употреблять в гораздо более широкой мере метательное оружие. При сплошной фаланге действующие впереди легковооруженные должны были отходить заблаговременно за фланги, чтобы не быть раздавленными между двумя наступающими друг на друга фронтами, что при недальнобойности тогдашнего оружия давало возможность легко вооруженным действовать исключительно впереди флангов. Щели же между манипулами позволяли легко вооруженным скрываться через них к моменту решительной схватки и, таким образом, сравнительно долго оставаться перед фронтом.

Как ни очевидны выгоды манипулярного построения фаланги, чтобы принять такое построение, недостаточно догадаться о нем, знать его. Нужна предпосылка о высшей ступени сплоченности, о высшей ступени доверия к товарищам, о высших достижениях в отношении дисциплины. Недостаточно дисциплинированному греку только могучее чувство локтя, только осязаемая очевидность отсутствия щелей в фаланге давала уверенность, что в момент схватки он не будет предоставлен своим силам. Римский милиционер, выросший в условиях железной дисциплины, наступал с готовым разрывом в сплошной фаланге, убежденно, веря, что в момент столкновения этот разрыв будет заполнен, и два суровых проводника римской дисциплины — два центуриона — фельдфебеля, стоявшие позади в манипуле принципов, обязанные скомандовать и обязательно повести в разрыв своих принципов, имели достаточно авторитетный вид, чтобы поддержать это доверие.

Вооружение. На вторую половину IV столетия выпадает и установка окончательного типа вооружения римского, легионера. Копье, которое не представляло удобств для рукопашной схватки, было сохранено только у триариев, [53] которые в свалке почти не участвовали. Главным оружием легионера являлся меч; вместо копья, гастаты и принципы имели пилум — короткое копье, дротик; подойдя на близкое расстояние, две первых шеренги гастатов, по общему знаку, метали свои пилумы, и, после этого залпа, римская фаланга стремительно бросалась в рукопашную, обнажая мечи.

1.200 нестроевых и легковооруженных распределялись в административном порядке по 40 человек на манипулу. Таким образом, 2 нестроевых приходилось на 6 гастатов или принципов и на 3 триария. Около 200 легковооруженных участвовало в бою перед фронтом легиона. Если последний имел открытый фланг, то на нем могло принять участие в бою еще небольшое число легковооруженных. Небольшая часть следовала за триариями для подборки раненых, главная же масса оставалась сторожить лагерь.

Превосходство римлян в тактике достигалось не творчеством в отношении военного искусства на полях сражений, а превосходством дисциплины, вооружения и выработанного метода стремительной атаки густых масс пехоты (нормально — 15 шеренг). Римская конница, продолжавшая комплектоваться из богатейших граждан и строившаяся на флангах, особым искусством и доблестью не отличалась. Как и греческая фаланга, римская фаланга способна была наносить удар только в одну сторону, и какое бы количество легионов ни входило в нее, она была почти беззащитна в случае атаки неприятеля с нескольких сторон. Манипулы не представляли тактических единиц, способных к самостоятельному маневрированию, и не было командного состава, который мог бы скомпоновать и осуществить тактический маневр частью всей пехоты.

Командный состав римской милиции заслуживает особого внимания. Высший командный состав представлял высших гражданских чиновников. Штатские полководцы — консулы — (римские бургомистры) и почти столь же штатские генералы — легаты — и штаб-офицеры — трибуны, командующие отдельными легионами, были, в большинстве случаев, молодыми людьми аристократического происхождения, с ничтожным боевым опытом. Такой высший командный состав мог проводить определенную схему боя, но к творчеству и проявлению инициативы на поле сражения был неспособен. Даже когда Рим перешел к профессиональным, солдатским армиям, это сохранение командования в руках гражданской магистратуры оказалось возможным. Римские наместники и губернаторы — проконсулы и преторы — командовали всеми войсками вверенных им провинций. Высший римский начальник не был вождем, не подавал примера воинам в бою, а являлся дающей приказание инстанцией. [54]

Это немыслимо при недостаточно дисциплинированных войсках; это было немыслимо и Греции, и особенно было немыслимо в средние века, когда король или герцог в бою являлся только первым рыцарем своего войска. Римская милиция была идеальным регулярным войском, над которым царствовал закон, удивительно дисциплинированным, необычно послушным орудием, как бы созданным для того, чтобы ему приказывали.

Римская дисциплина. Проводником этой дисциплины являлся младший офицер, выходивший из рядов наиболее надежных, опытных и исправных легионеров, с незначительным социальным положением, и выполнявший приблизительно функции современного фельдфебеля (центурион). Впрочем, тип его окончательно выработался, когда походы участились и удлинились, и когда Рим перешел к профессиональному солдату. Сильные, энергичные, авторитетные, хотя и вышедшие из народа, римские центурионы следили за всеми деталями службы; имея в руках виноградную лозу, они на месте же, в порядке управления, наказывали ею каждый проступок, каждое упущение легионера. Римская конница, вследствие условий своего комплектования, резко отличалась по дисциплине от пехоты и потому всегда уступала ей славу побед.

Консул был облечен правом предавать смертной казни в дисциплинарном порядке. Ему предшествовали ликторы с секирами и пучками розог, что являлось не только эмблемой власти, предоставленной ему законом, но и орудием для осуществления ее на месте. Консул имел право децимирования, т. е. смертной казни, налагаемой на десятую часть целых строевых соединений, и такая массовая смертная казнь, как дисциплинарное наказание за неисправность службы, являлась не пустым словом, а применялась на деле (например, Антонием в походе против парфян). Штаб-офицер, трибун, имел право накладывать строжайшие телесные наказания, до избиения камнями включительно; что было равносильно приговору к смертной казни; случайно выживший при этом наказании, должен был под страхом смерти, навсегда оставить пределы республики. К наказанию избиением камнями приговаривался обязательно часовой, обнаруженный центурионом, совершавшим обход, спящим, и сам центурион, если бы он скрыл и не донес об этом проступке по начальству.

Пробным камнем дисциплины являются фортификационные работы. Греческого гоплита надо было продолжительно уговаривать, чтобы он взялся за лопату; римский же легионер, после самого утомительного перехода, не [55] располагался на отдых, не укрепив своего лагеря рвом с бруствером, усиленным палисадом. Тяжело вооруженный римский легионер нес на себе и шанцевый инструмент, а подчас и палисадины для лагеря, если приходилось разбивать его в безлесном месте.

Римское военное искусство замечательно этой железной дисциплиной, благодаря которой удалось создать всемирное государство. Республиканская форма государственного устройства не только не допускала подрыва дисциплины и авторитета закона, но возвела их в степень святыни.

Не только строгость и неумолимость дисциплинарных наказаний и непрерывный надзор центурионов содействовали постановке дисциплины на такую высоту, но и строевые учения. Манипулы обучались во всех случаях сохранять свой строй. Несколько манипул обучались движению развернутым фронтом, с сохранением взятых интервалов.

Основанное на удачном шаблоне и на величественной дисциплине римское военное искусство позволило успешно справиться со слабыми противниками, завоевать всю Италию, но поставило республику на край гибели, когда противником ее оказался великий полководец — Ганнибал, имевший в своих руках крепко сплоченную профессиональную армию, с великолепно подобранным и тактически образованным старшим командным составом.

Ганнибал.

Значение второй Пунической войны. Вторая Пуническая война (218 —201 г. до Р. X.) для истории военного искусства имеет чрезвычайное значение. Во-первых, часть событий этой войны может быть установлена вполне научно. В истории сражений древних и средних веков точнее всего наши сведения о Каннах. Карфаген был разрушен, до нас не дошло ни строчки оригинальной карфагенской литературы, но древние римские и греческие историки пользовались по второй Пунической войне достоверным материалом, как с римской, так и с карфагенской стороны. Дельбрюк в необычайно глубоких страницах Полибия, посвященных действиям карфагенян при Каннах, так резко отличающихся от обычной батальной живописи историков, готов видеть голос самого Ганнибала, реляцию его, попавшую через вторые руки к Полибию. Во-вторых, в этой войне мы видим величайшего полководца истории — Ганнибала. Как и Наполеон, Ганнибал окончил свою полководческую деятельность тяжелым военным поражением, но слава обоих великих побежденных полководцев не [56] затемнена их печальном концом. В-третьих, в течение этой войны военное искусство римлян пережило огромную эволюцию. Талантливый римский вождь, Сципион Африканский, сумел разгадать тайну побед Ганнибала и перестроил римскую милицию на уровень новых требований, которые вызывались стремлениями Рима к всемирному владычеству.

Карфаген, по своему географическому положению, отличался от Рима отсутствием своей округи, населенной крестьянами той же национальности. Африканские туземцы-ливийцы и нумидийцы, кочевавшие в ближайших к Карфагену степях, имели мало общего с культурными семитами города. Поэтому Карфаген был преимущественно морской державой, захватывал острова, богател морской торговлей в западной части Средиземного моря, а в Атлантическом океане занимал монопольное положение, обеспечив за собой оба берега Гибралтарского пролива. Сухопутная его армия формировалась исключительно из наемников; главным образом, это были чужеземцы; среди этих профессионалов военного дела было много греков, и в течение первой Пунической войны карфагеняне усвоили себе от греческого стратега Ксантипа все достижения греческого военного искусства. Первая Пуническая война (264-242г.) повела к потере Сицилии, а с ней и господства на море; ко второй Пунической войне Карфаген мог выставить только 70 трирем против 120 трирем Рима. Последовавшие при демобилизации после 1-й войны бунты наемных войск поставили на край гибели республику; на острове Сардиния все пунийские начальники с их штабами были перебиты солдатами, и Рим захватил этот остров, как беспризорный (238 г.).

Карфагенская армия. Гамилькар, карфагенский полководец, герой первой Пунической войны, получивший за свою энергию прозвище «Барка», т. е. молния, справился с ужасным солдатским бунтом, собрал около себя испытанный кадр военных, отпра вился с ними на Пиринейский полуостров и завоевал его до р. Эбро, чем создал компенсацию за потерянную Сицилию. Завоеванные области изобиловали богатыми серебряными рудниками. Армия жила без помощи Карфагена и почувствовала себя самостоятельной.

Политику Гамилькара после его смерти продолжал Газдрубал — его зять. Рим не препятствовал этому расширению карфагенского влияния, так как был занят завоеванием Цизальпинской Галлии (бассейн р. По), но связал Газдрубала обещанием не переходить на северный берег р. Эбро. После смерти Газдрубала армия провозгласила своим вождем Ганнибала, сына Гамилькара. Карфаген был вынужден признать его своим полководцем. В Карфагене опорой Ганнибала были «баркиды» — партия войны, партия [57] ненависти к Риму. Сохранить свое положение Ганнибал мог только успешными военными операциями — и он осадил и взял Сагунт, союзную Риму греческую колонию. На требование Рима выдать Ганнибала Карфаген мог ответить только отказом. Повод к войне двух соперников за господство на Средиземном море был дан, и решительная борьба началась.

Ганнибал захватил инициативу. Он располагал профессиональной, глубоко ему преданной армией; те же наемники, которые столько раз убивали своих карфагенских полководцев, оставались дисциплинированными и послушными Ганнибалу при всех обстоятельствах. Ганнибал — почти единственный из военных полководцев, которому не пришлось сталкиваться с солдатскими волнениями и бунтами. Его армия из старых африканских кадров, пополненная набором иберийцев (на Пиринейском полуострове), превышала 50 тысяч, образовывала отдельные тактические единицы, которые под руководством опытных генералов на поле сражения могли самостоятельно маневрировать. Тактическое превосходство армии Ганнибала над римской милицией было несомненно, и оно еще усиливалось тем обстоятельством, что Ганнибал располагал безусловно превосходной конницей. Нумидийцы, союзники Ганнибала, доставили ему очень хорошую легкую конницу, а карфагенская тяжелая конница была способна не только наносить сильные удары, но представляла регулярную часть под командой офицеров, воспитанных еще Гамилькаром, и была настолько дисциплинирована, что не бросалась за добычей, а способна была к маневру на поле сражения по указанию полководца. Это были кирасиры древности.

План Ганнибала. Располагая таким превосходным тактическим орудием, учитывая слабую профессиональную подготовку вождей римской армии, Ганнибал мог не бояться встречи в поле даже с вдвое превосходными силами. Он составил смелый план перейти через Пиринеи, р. Рону и Альпы в Италию, разбить в поле римские войска и захватить и уничтожить Рим. При господстве римлян на море, [58] это был единственный способ перенести военные действия на римскую территорию. Ганнибалу пришлось отказаться от сообщений с тылом; надежды его покоились на возможности создать базу впереди, в тех областях Италии, которые отпадут от Рима. Последний только в момент падения Сагунта решил мобилизовать свои силы; в виду непопулярности войны среди союзников и беднейших слоев римского населения, мобилизация была неполной; однако, выставленные силы превышали по числу в полтора раза количество войск, выставлявшихся Римом в предшествовавшие войны. Работа по усилению карфагенской военной мощи Римом учтена не была. К тому же, имевшиеся силы были разделены на три почти равных армии — одна должна была удерживать в повиновении галлов в долине р. По, другая направлялась в Испанию, чтобы связать там Ганнибала, но не успела предупредить его даже в Галлии, на переправах через р. Рону, и третья сосредоточивалась в Сицилии, чтобы перенести борьбу в окрестности Карфагена. Эта стратегическая разброска сил предопределила поражение первых, лучших легионов римской милиции по частям.

Замысел Ганнибала приводил к вторжению в Италию и к овладению неприятельской столицей — Римом. Однако, вскоре ему пришлось изменить поставленную цель. Карфагенскому войску оказали сильное сопротивление уже между р. Эбро и Пиринеями населявшие эту местность галльские племена. Сильную борьбу с галлами ему пришлось выдержать и на переправах через р. Рону, а также в Альпах. Через Альпы Ганнибал привел немного более 20 тысяч солдат. Осада Рима требовала в пять раз больше сил, особенно при невозможности базироваться на подвоз морем и при необходимости одновременно удерживать обширную область, которая довольствовала бы осаждающую армию. Первой задачей Ганнибала было усилить свою армию. Значительная часть Цизальпинской Галлии, в которую он спустился с Альп, немедленно восстала; здесь Ганнибал создал себе промежуточную базу, перезимовал, несколько укомплектовался.

Однако, цизальпинские галлы, призывавшие Ганнибала, оказались не в состоянии дать ему нужные силы для осады Рима. Тогда Ганнибал выдвинул новую цель — перейти в южную, полугреческую Италию. В первую Пуническую войну итальянские греки поддерживали Рим; господствующий на. морях Карфаген являлся опасным конкурентом их торговли. С падением морского господства Карфагена это соперничество отпало. Ганнибал мог рассчитывать на отпадение и помощь этих богатых, но ненадежных союзников Рима. Но вместе с новыми союзниками на Ганнибала [59] выпала и тяжелая обязанность защищать их, что при господстве римлян на море представляло труднейшую задачу.

Таким образом, силы, имевшиеся в руках Ганнибала, ни разу не позволили ему перейти к осуществлению его сокрушительного замысла; он не сделал ни одной попытки перейти от угрозы Риму к атаке этого города.

Когда после побед на р. Тичино, на р. Треббии и на Тразименском озере Ганнибал на голову разбил римлян при Каннах, действительно началось отпадение италиков от Рима.

Капуя и Тарент, второй и третий города по величине после Рима, и целый ряд мелких городов и кантонов перешли на сторону Ганнибала. К нему перешли и Сиракузы. Стратегия и политика Ганнибал а были на это рассчитаны. Только одна треть Италии представляла полноправную территорию римской республики, две трети представляли подчиненные, еще не забывшие своей былой самостоятельности области. К ним и обратился Ганнибал, подчеркивая, что он явился в Италию не для завоевания, а для освобождения народов; пленных италиков Ганнибал отпускал на родину, чтобы они могли разносить вести о его могуществе и благородстве, а пленных римлян продавал тысячами в рабство. 16 лет оставалась армия Ганнибала в пределах Италии, сохраняя свое тактическое превосходство. Но конституция римской республики оказалась достаточно прочной, чтобы выдержать ее тягостное, разлагающее влияние. Несмотря на поражения, на уничтожение Ганнибалом трех армий, Рим не оттянул гарнизонов с неспокойных границ, а мобилизовал до 10% всего населения государства. Несмотря на огромные потери, с полноправных областей римской республики, насчитывавших к началу войны 1 миллион населения, было выставлено 22 или 23 легиона (максимум — через 4 года после Канн). И если союзники, в общем подсчете, не отвалились, если хозяйственная жизнь не остановилась после поголовной мобилизации взрослого населения, если 16 лет прогулок вражеской армии по территории Рима не вызвали общего [60] распада, и стратегия и политика Ганнибала потерпели крах, то все это доказывает не ложность пути, по которому шел Ганнибал, а доказывает, что римская государственность, римская конституция, прочность господствующего класса, прочность уз, которыми связывал Рим с собой покоренные народы, выдержали самый трудный экзамен.

Стратегия Ганнибала вызывала и в свое время крупные нападки со стороны не понимавших ее лиц, так, вождю пунической конницы Махарбалу, принадлежит знаменитое выражение, что Ганнибал умеет побеждать, но не умеет использовать своих побед.

Стратегия Фабия Кунктатора. При явном тактическом превосходстве карфагенских генералов и войск над римскими, которое выяснилось в первых боях, и при неспособности карфагенян атаковать римские войска в укрепленных лагерях, при отсутствии у Ганнибала средств и возможности заниматься осадами, естественно, стратегия римлян [61] должна была заключаться в уклонении от боя, в осаде и наказании отпадавших от них городов (Капуя была осаждена и взята римлянами на глазах у Ганнибала, который не мог прорвать циркумвалационной линии и напрасно старался заставить римлян бросить осаду, двинувшись и дойди до самых ворот Рима), в энергичной борьбе на второстепенных театрах. Такова и была стратегия диктатора Квинтия Фабия Максима, прозванного Кунктатором (Медлителем), стратегия, которую одобрял и сенат. Однако, римские плебеи, неохотно пошедшие на эту тяжелую войну, смотрели на затяжку ее, как на явление разорительное для бедного люда, создалась целая демагогическая агитация против осторожной стратегии Кунктатора; плебисцит дал равные с ним полководческие права магистру конницы Минуцию Руфу, стороннику активных действий, который едва не погиб со всем войском в устроенной ему Ганнибалом ловушке, будучи выручен Фабием Кунктатором, он сдал ему свои полномочия. Тогда римские плебеи, после истечения срока диктаторских полномочий Кунктатора, избрали в число консулов своего ставленника, Теренция Варрона; а так как другой консул, Эмилий Павел, являлся представителем осторожных взглядов сената и патрициев и подозревался в стремлении затянуть войну, то во главе соединенной римской армии, оперировавшей против Ганнибала, был поставлен не один начальник, а, вопреки здравому смыслу, два консула, чередовавшиеся в командовании через день. Теренций Варрон в выпавший на долю его командования день дал Ганнибалу сражение под Каннами (216 г.).

Канны. Ганнибал, несмотря на двойное превосходство римлян, был уверен в победе, когда римляне вышли на равнину, где карфагенская конница могла свободно маневрировать. Но ординарной победы для Ганнибала было недостаточно — ему нужно было полное уничтожение римской армии, и эту цель он отчетливо поставил перед собой.

Римляне (55 тысяч гоплитов, 8 тысяч легковооруженных, 6 тысяч конницы плюс 10-тысячный гарнизон, оставленный в лагере) были построены в особенно глубокую фалангу (манипулы — 10 человек по фронту, 12 в глубину), в общем не менее 34 шеренг, такая глубина вызывалась стремлением развить максимальный натиск на фронте и не слишком затруднять наступление непомерной длиной фронта [62] пехоты, которая и так достигала полутора верст (1709 человек по фронту). Конница была распределена по флангам. Поле сражения, избранное Варроном на северном берегу Ауфидуса, представляло равнину, шириной около 3 верст, ограниченную на юге рекой, на севере — кустарником; кустарник и река представляли некоторое обеспечение флангов римлян от охватов превосходной неприятельской конницей.

Ганнибал вывел на поле сражения свою армию в шести колоннах. Две средних, общим числом 20 тыс., образовывались более слабой испанской и недавно навербованной галльской пехотой. Их окаймляли две колонны по 6 тыс. африканских испытанных ветеранов. Наконец, фланговые колонны были чисто кавалерийские — на левом фланге вся тяжело вооруженная конница — кирасиры Газдрубала, на правом — легкая, преимущественно нумидийская конница. Всего карфагенская конница насчитывала 10 тысяч коней. Равное с римлянами число легковооруженных маскировало фронт Ганнибала.

Стремясь к уничтожению врага, Ганнибал против могущественного римского фронта — 16 легионов — развернул только 20 тысяч человек своих средних колонн. Эти части должны были выдержать весь римский натиск; на них легли самые тяжелые потери. Большой соблазн был развернуть здесь самую надежную пехоту, так как оттого, выдержит ли она римский удар, зависела возможность выполнения плана Ганнибала — окружения неприятеля. Но Ганнибал не принес в жертву настоящему будущее и не развернул здесь своей африканской гвардии, потери в которой возместить было нельзя. Чтобы дать моральную упругость испанцам и галлам, Ганнибал со своим братом Маго и штабом расположился за ними, в центре: его сравнительно молодые солдаты дрались непосредственно на его глазах. Африканская пехота, предназначенная для удара на оба фланга неприятеля, осталась неразвернутой в колоннах за стыком между пехотой центра и кавалерийскими крыльями и приступила в выполнению маневра по особому приказанию Ганнибала. Левое кирасирское крыло предназначалось для производства решительного маневра; однако, если преждевременно побить и прогнать римскую конницу, когда римская пехота еще не ввязалась в бой, то этим неприятельскому полководцу была бы предоставлена возможность уклониться от боя и отступить. Конница должна была нанести удар в ту минуту, когда пехота уже настолько сблизится, что уклонение от боя станет невозможно.

Начался бой. Газдрубал с кирасирами опрокинул римских всадников, выслал отряд на помощь нумидийцам, которые вели бой с римскими всадниками левого крыла, и заставил [63] и здесь римскую конницу бежать и предоставить легионы их участи. Главная же масса конницы Газдрубала бросилась на тыл римской фаланги и заставила сначала повернуться назад задние шеренги триариев, а потом остановиться и всю фалангу.

На фронте, после короткого боя легковооруженных, римляне решительно атаковали галлов и испанцев, нанесли им большие потери и заставили карфагенский центр попятиться. Личное присутствие здесь Ганнибала удержало галлов от разрыва фронта и бегства. В решительную минуту, под влиянием удара с тыла, римская фаланга остановилась.

Остановка фаланги означала ее гибель. С флангов ударили африканцы, легковооруженные и конница метали с тыла дротики и стрелы. Только крайние шеренги окруженной толпы римских легионеров могли действовать оружием — задние были способны при атаке увеличить натиск, а при остановке фаланги представляли только мишени для летящих камней, дротиков и стрел. Почувствовав победу, энергично теснили повсюду карфагенские наемники; чем теснее сталпливались римляне, тем труднее было им действовать оружием, и положение их становилось безысходнее. После [64] длительного побоища 48 тысяч римлян было убито, 6 тысяч взято в плен, немногие пробились; из остатков 16 легионов римлянам удалось сформировать только 2 легиона. Карфагеняне потеряли около 5700 убитыми и много ранеными; потери легли преимущественно на центр — одних галлов было убито 4000.

Ганнибал решился, располагая вдвое слабейшей пехотой, на маневр охвата обоих неприятельских флангов, на окружение врага. Канны представляют бессмертный пример необыденного сражения, стремящегося к полному уничтожению врага. Маневр был связан с риском — слабому карфагенскому центру приходилось выдерживать всю тяжесть боя до выхода конницы в тыл и удара на фланги.

Римляне были беззащитны против тактики Ганнибала. Если бы у них были выделены крупные части, стоявшие под командой ответственных начальников, которые могли бы быть повернуты на три стороны, покуда в четвертую сторону ломила их фаланга, они. могли бы вырвать у Ганнибала победу. Но в римской милиции не было ни тактических единиц, способных к самостоятельному маневрированию, ни подготовленных частных начальников. Все 16 легионов стояли рядом и представляли одну массу, неспособную к расчлененному маневру. Милиция способна была выполнять только одну схему простой атаки и являлась легкой добычей тактически обученной, возглавляемой опытными генералами, профессиональной армии Ганнибала.

Линейная тактика Сципиона Африканского. Сражение под Каннами едва не взорвало основы римского государства, едва не вызвало общего его распада. В течение 14 лет после него римляне не осмеливались в чистом поле встречаться с карфагенянами. Но за эти 14 лет римская милиция постепенно получила качества и закал постоянной армии, стала маневроспособной. Каждый год Рим формировал из юношей по два легиона — таким образом, деление в глубину по возрастам утратило смысл. Начальники совершенствовались, особенно под влиянием гениального организатора, которого выдвинул Рим — Сципиона Африканского.

Сципион Африканский.

 

Последний постиг тайну тактического превосходства карфагенян и стремился расчленить римский боевой порядок, сделать отдельные части его способными к самостоятельному маневру. Манипулы по 3 объединились в когорты [65] — своего рода батальон; сначала он представлял административную единицу в 500—600 бойцов, затем начал представлять отдельную тактическую единицу, способную к самостоятельному маневрированию. Так как в легионе утратилось деление по возрастам, то гастаты, принципы и триарии получили одинаковую боеспособность. Сципион значительно увеличил дистанцию между манипулами гастатов и принципов. Принципы Сципиона Африканского представляли уже не только задние шеренги фаланги, имеющие исключительную задачу — затыкать щели между манипулами гастатов, а вторую линию боевого порядка. Между Каннами и Замой произошла эволюция задачи принципов — от простой поддержки к линии. Линией называется часть боевого порядка, способная к самостоятельному маневрированию. Цели по условиям расположения второй линии в затылок и вблизи первой линии вторая линия не имеет еще полностью характера общего резерва, располагающегося совершенно независимо от перволинейных войск, то все же переход от фаланги к построению в несколько линий представлял эволюцию, захватывавшую большую часть пути к созданию боевого порядка с независимым общим резервом.

 

Если щели между римскими манипулами требовали высшей дисциплины и доверия к авторитету начальников, которых не было в греческой фаланге, то линейное построение предъявляло к психологии солдата еще более повышенные требования.

В первоначальном построении легиона гастаты наступали, испытывая почти физическое давление принципов, следовавших в нескольких шагах сзади. Теперь, чтобы обеспечить линии принципов известную свободу маневра, ее приходилось вести в 200-300 шагах дистанции от гастатов. Гастаты должны были втягиваться в упорный рукопашный бой, не чувствуя непосредственно за собой поддержки. Натиск мог не ослабеть только при повышенном сознании солдат, что находящиеся в нескольких сотнях шагов [66] позади части будут во время подведены к нужному месту опытными и авторитетными начальниками. Такого сознания и доверия к авторитету начальника в римской милиции еще не было, но оно оказалось налицо в армии Сципиона Африканского.

Эта тактическая эволюция римского легиона оказалась возможной лишь при условии утраты им многих существенных качеств республиканской милиции. Римский милиционер, оставаясь десятки ,лет в строю, перерождался в профессионального солдата, утрачивал свои гражданские чувства, свое преклонение перед законом, стремился к добыче; начали поступать жалобы от обижаемого им гражданского населения, даже у себя на родине. И по мере того, как авторитет закона тускнел, у римского солдата нарождался другой авторитет — авторитет его вождя, которого через 150 лет он провозгласил императором. Уже о Сципионе Африканском в римском сенате Фабий Кунктатор произнес пророческие слова: «он поддерживает дисциплину в армии в стиле монарха».

Римский сенат должен был бы или оставаться при старых формах командования и образования вооруженной силы, и в таком случае отказаться от окончательной победы над Карфагеном и завоевания всего мира, или же принести в жертву идее победы конституционные гарантии и организовать вооруженную силу, исключительно руководясь требованиями военного дела. Римский сенат встал на второй путь. Он увидел, что немыслимо противопоставлять Ганнибалу двух бургомистров, хороших республиканцев, но детей в полководческом искусстве. Тогда Рим начал избирать на должности консулов, не стесняясь требуемыми конституцией промежутками, одних и тех же известных осторожностью и военными знаниями лиц. Затем Рим шагнул дальше и дал военачальникам, слишком молодым и не имевшим политического ценза, чтобы быть избранными консулами, консульские права. Когда Сципион с римской армией высадился в Африке, консульские полномочия были утверждены за ним не на год, а пока это будет требоваться военной обстановкой — бессрочно. Эта политика позволила Риму победить Карфаген и уже при следующем поколении завоевать Македонию и Сирию и, таким образом, создать остов всемирного государства, но через полтораста лет привела к империи. [67]

Сражение при Заме. Сципион с армией, воспитанной уже в духе линейной тактики, одержавшей успехи на Пиринейском полуострове, сосредоточился в Сицилии, еще повысил занятиями и маневрами боевую подготовку своих войск и высадился в205 г. на африканском берегу близ Карфагена. Осадить Карфаген Сципион был не в силах, но ему удалось вмешаться в нумидийские дела, взять в плен шейха, являвшегося опорой карфагенского влияния, и создать перевес его противнику Массиниссе, который взялся помогать Риму.

Осенью203 г. до Р. X. Ганнибал с остатками своей армии был отозван из Италии на защиту Карфагена. В Африку Ганнибал прибыл с хорошим пехотным кадром, но почти без конницы. Прежде всего, он приступил к переустройству своей армии, на что потребовалось до 9 месяцев. Армия формировалась, дабы избежать вмешательства гражданской власти, не в самом Карфагене, а в небольшом приморском городке Хадруметуме, в 150 верстах южнее.

Летом202 г. до Р. X. Ганнибал начал операцию против римлян. Последние не имели еще в своем распоряжении ни одного порта и базировались на полуостров Утика. Массинисса с обещанными 10 тысячами воинов еще не присоединился к армии Сципиона, располагавшей для операций в поле около 25 тысяч бойцов.

Римская армия находилась в долине р. Баградас, когда Сципион был уведомлен, что Ганнибал с 35 тысячами движется в разрез между ним и тем районом к западу, откуда ожидались нумидийцы. Обыденный начальник на месте Сципиона отошел бы на полуостров Утика, где была укрепленная база, был бы заблокирован в нем Ганнибалом, потерял бы связь и влияние на нумидийцев. Но Сципион пошел на риск, бросил свои сообщения с морем, быстрым фланговым маршем на запад пошел на соединение с Массиниссой и, получив от него подкрепление в 6 тысяч конницы и 4 тысячи пехоты, двинулся, навстречу Ганнибалу. Столкновение произошло при Нарагаре, но за сражением в истории утвердилось название сражения при Заме.

Это сражение двух 35-тысячных армий представляет очень интересный пример первого приложения к действительности линейной тактики. [68]

Ганнибал еще не успел создать конницы, коей римляне превосходили карфагенян в 3 раза. Пехота была в равных силах, с перевесом в пользу Карфагена. Сверх того, Ганнибал располагал несколькими десятками слонов.

Если бы Ганнибал стремился достигнуть успеха в кавалерийском бою, он стянул бы конницу на одно крыло и придал бы ей всех боевых слонов, которые успешнее всего действуют против конницы. Но Ганнибал составил другой план сражения. Он распределил свою конницу равномерно по крыльям и дал ей указание — не вступая в упорный бой, бежать перед римской и нумидийской конницей и увлечь их в преследование далеко от поля сражения. Слоны с легковооруженными маскировали боевой порядок пехоты и давали Ганнибалу выигрыш времени — не втягивать в серьезный бой пехоту до тех пор, пока не выяснится, удалась ли хитрость с неприятельской конницей. [69]

Пехота была построена в две линии: первая — карфагенская милиция, вторая линия — старые ветераны, вернувшиеся из Италии, под личной командой Ганнибала в 300 шагах позади. Если бы не удалось отвлечь римскую конницу с поля сражения, обе линии, под прикрытием слонов, могли бы отступить, не втягиваясь в решительный бой, в укрепленный лагерь.

Хитрость Ганнибала имела успех. Римская конница, преследуя карфагенскую, скрылась с поля сражения. Тогда Ганнибал завязал решительный пехотный бой; жестокая рукопашная свалка была начата первой линией, а вторая линия, разделившись на две части, вышла из-за флангов первой для решительного двойного охвата римской пехоты. Но Сципион, имевший уже и у себя вторую линию, на этот маневр отвечал соответственным контрманевром — части второй линии римлян вышли из-за флангов первой и вступили в бой с частями, назначенными Ганнибалом дли охвата. Бой сохранил характер лобового столкновения на возросшем фронте. Некоторое преимущество было достигнуто сражавшейся с отчаянием карфагенской пехотой, но бой сильно затянулся, части римской конницы стали возвращаться на поле сражения, карфагенянам пришлось отступать в очень трудных условиях. Учитель — Ганнибал нашел достойного ученика в Сципионе.

Война, державшаяся только на непобедимости Ганнибала, с поражением его была закончена в кратчайший срок. Главным следствием сражения при Заме являлась  утрата Карфагеном веры в возможность успешной борьбы с Римом, в самостоятельное будущее. Сципион не преувеличивал значения своей победы, не стремился к лишним лаврам, зная, насколько Рим истощен войной; и подписал на умеренных условиях мир с побежденным Карфагеном.

                                                                       

Литература

Кроме труда Дельбрюка, большой научный интерес представляет короткое исследование профессора I. Kromayer. Roms Kampf um die Weltherrschaft. —Berlin. 1912, стр. 74 (т. 368 из издания Aus Natur und Geisteswelt).

Ценное исследование о целях операций во вторую Пуническую войну у Верди дю Вернуа, Strategic, часть II, стр. 15 — 61. Основным первоисточником является Полибий; гл. XXIV книги 3-ей дает прекрасное повествование о Каннах. [70]


 Юлий Цезарь. Рассвет и разложение армии императорского Рима.

Капиталистический Рим. — Численность армии. — Комплектование. — Внутренний порядок. — Техника и снабжение армии. — Причины незаконченности завоевания Германии. — Начальный момент гражданской войны. — Сражение под Фарсалом. — Государственные перевороты. — Переход на натуральное хозяйство. — Германизация войск.

Капиталистический Рим. Только после промышленного переворота, происшедшего в Англии в XVIII столетии, мировая экономика поднялась на высшую, сравнительно с императорским Римом, ступень развития. С V по XVIII век человечество оглядывалось на римскую государственность, как ныне азиаты и африканцы оглядываются на европейские государства: на древнем Риме учились. Сосредоточение капиталов достигло в Риме огромного напряжения: в Риме были состояния в 100 раз крупнейшие, чем в Афинах в эпоху их расцвета, достигавшие 80 миллионов рублей, при заработной плате в 10 раз меньше современной (20 коп. в день городской чернорабочий); такой концентрации капиталов еще почти не знает современная Европа. Во многих областях организации и техники римляне достигли несравненно высших ступеней, чем те, на которых находилось человечество в последующую тысячу лет. В Германии XX века, в судебном процессе по поводу технического патента, суд аннулировал выданный патент, так как сущность открытия оказалась описанной еще у римского ученого Плиния. При преемнике Юлия Цезаря римляне впервые приступили к топографическим съемкам под руководством Агриппы и выполнили мозаикой географическую карту на стене одного из храмов.

С этой зрелостью римской цивилизации находится в полном соответствии и военное искусство древнего Рима. В Александре Македонском блещет юношеский задор, это еще герой Илиады, правда, слушавший наставления Аристотеля и заботившийся о своем базировании. Высший представитель римского военного искусства, Юлий Цезарь, прежде всего может быть характеризован, как взрослый полководец, высоко грамотный в политике, стратегии , [71] тактике и технике. В основе его гения лежат опыт и знания. Изучению этого периода полного развития и последующего заката военного искусства древнего мира и посвящена настоящая глава.

Численность армии. Военная система Рима, находившаяся со времен второй Пунической войны в противоречии с республиканской конституцией, была одним из факторов организации империи и достигла в ней своего высшего завершения. Армия получила вполне постоянный характер. После смерти Юлия Цезаря осталось 40 легионов, при его преемниках число их доходило до 75; при Августе их было 18—25, при Септимии Севере (193—211 г.) число их увеличилось до 33. Собственно легион представлял 10 когорт по 600 человек — 6000 человек. Нестроевые и денщики, число которых равнялось приблизительно половине строевых, в состав легиона не включались. Каждая когорта представляла отдельную тактическую единицу — батальон, который обучался вместе и был способен к самостоятельному маневрированию. Полководец мог строить свою армию в 3—4 и больше линии, мог обеспечивать фланги от покушений неприятельской конницы развертыванием на них в перпендикулярном направлении к общему фронту нескольких когорт, мог иметь последнюю линию, готовую встретить удар с тыла. Боевой порядок расчленился.

Комплектование. Если раньше только римские граждане входили в состав римского легиона, то теперь создалось обратное положение: каждый легионер делался римским гражданином.

При первых императорах легионы состояли преимущественно из италиков; но начиная с Веспасиана (69—79г.) италики комплектовали преимущественно преторианскую гвардию (не более 12 тысяч человек), а легионы получали пополнение из той провинции, где они располагались. Преторианец отзывался о легионерах, как о варварах. В действительности, легионеры были преимущественно олатинившимися провинциалами, усвоившими уже дух, нравы и язык Рима. Средством для дальнейшего поддержания римского духа в легионах было назначение в них центурионами солдат, начавших службу в преторианской гвардии. Переводы центурионов из одного [72] легиона в другой мешали развитию в легионах духа сепаратизма.

Каждому легиону было придано несколько вспомогательных когорт, комплектовавшихся преимущественно из еще неолатинившихся римских подданных. Начальство в них было римское, командный язык — латинский, но когорта имела собственный национальный язык для внутреннего обихода; солдаты когорты получали по сравнению с легионером третью часть жалованья. Эти когорты представляли переходную ступень к конным частям и легкой пехоте, которые комплектовались исключительно варварами, являвшимися скорее союзниками, чем подданными Рима, и сохранявшими своих туземных вождей. Легион с приданными ему когортами и конницей, обыкновенно насчитывал не более 9-10 тысяч человек, так чтобы легионеры были в большинстве. Для обеспечения гегемонии за латинским духом, легионеры всегда являлись ядром, ставились в центре, а вспомогательные и варварские части дробились на мелкие группы, не имевшие самостоятельного объединения.

Общая воинская повинность сохранялась на бумаге; на практике армия пополнялась вербовкой; когда на трудный и сулящий мало добычи поход желающих завербоваться была недостаточно, прибегали и к повинности; вследствие разрешения ставить за себя заместителя, эта повинность утратила личный характер. Рабы в армию не допускались. Жениться солдат не имел права. Легионы стояли преимущественно вне больших городов, в укрепленных лагерях и острогах.

Офицеры не делились так строго на два класса, как в республиканском Риме. Центурион получил возможность выслужиться; из них преимущественно назначались лагерные префекты-коменданты, обязанные поддерживать строгую дисциплину. Трибуны и легаты по-прежнему имели слабую военную закваску и назначались из сыновей аристократических семей.

Внутренний порядок. При переходе к империи, жалованье солдатам было значительно увеличено. Цезарь повысил его по сравнению с республикой вдвое, а Август — до трех раз (225 динариев в год). Преторианец, живший не в лагере, а в Риме, получал в год, кроме пайка, 750 динариев — около 320 рублей, в 5-6 раз больше чернорабочего (20 коп. в день). Кроме того, легионеры получали подарки при вступлении императора на престол и в особых случаях, а при увольнении со службы получали премию — земельный надел или деньгами — 3000 динариев. Центурионы, получавшие при республике двойное солдатское жалованье, при императорах стали получать пятерной оклад. [73]

При легионе была сберегательная и похоронная кассы, с обязательным в них участием легионеров.

На службу в гвардию принимались молодые люди с 16 лет, в легионы — с 20 лет. Служба, продолжалась неопределенное число лет. В армии были солдаты 40—50-летнего возраста. Чтобы избежать крупных расходов на обеспечение отставных, правительство имело тенденцию задерживать в строю ветеранов, прослуживших 16—20 лет, освобождая их от наряда на работы, образуя из них как бы знаменные взводы. Требование об увольнении ветеранов, с, выплатой им заслуженных премий, выдвигалось всегда при солдатских бунтах и являлось одной из их причин.

В императорской римской армии было значительное число знаков отличий — наплечных, нагрудных, почетных щитов и т. д., имевших характер личных орденов, а также были знаки отличия для целых воинских частей.

Каждый вечер в лагерях игралась вечерняя заря; служебная переписка велась тщательно; командный язык был прообразом современного, с разделением команды на предварительную и исполнительную (к оружию; равняйсь; смирно; нале-во; напра-во; шагом-марш; стой. Команды для приемов оружием и т. д.). В армии производились инспекторские смотры. Дошедший до нас приказ о смотре, произведенном императором Адрианом третьему легиону в Африке, который закончился маневром, написан совершенно в современном тоне и представляет смесь признания работы и критики, похвалы и воздержания, авторитета и благорасположенности. Этот приказ, выгравированный на скале его превосходительством легатом, командовавшим легионом, в назидание потомству, звучит теперь, как юмор истории.

Дисциплина поддерживалась строгая, хотя постепенно росшее участие легионов в провозглашении императоров, связанное с династическими переворотами, наносило ей значительный ущерб. Обучение велось интенсивно, но так как десятки лет трудно учить целые дни солдата одному и тому же, а угрожаемое положение границ не позволяло развить увольнение легионеров в запас или продолжительные отпуска, то легионерам, прошедшим основательно военное обучение, поручались фортификационные и строительные [74] работы. Не только все лагери, крепости, остроги — дело рук легионеров, но ими были произведены и капитальные дорожные работы в пограничных провинциях — проложены знаменитые римские дороги. На частные работы легионеры не наряжались, но к постройке храмов привлекались.

Техника и снабжение армии. Легионы получили артиллерию в виде 55 карабалист — метавших тяжелые стрелы, перевозившихся на вьюке и требовавших каждая 11 человек прислуги, и 10 онагр — род катапульт, метавших тяжелые камни и перевозившихся на повозке с воловьей запряжкой. Вследствие недальнобойности и нескорострельности, эти машины имели в полевом бою ничтожное значение, но оказывали крупные услуги при осадах и при обороне укреплений.

Тыл и снабжение римских армий были прекрасно налажены и позволяли свободно маневрировать полевой армии, достигавшей численности в 70—80 тысяч. Пользуясь водными путями и весенним подъемом воды, римляне сосредоточивали продовольственные запасы в магазинах, расположенных в укреплениях на границе, где намечалась крупная операция. При операциях против германцев таким выдвинутым вперед магазином являлась крепость Ализо, расположенная в верховьях реки Липпе, притока Рейна. Армия снабжалась при вторжении в Германию из этого магазина, а затем, когда при наступлении отрывалась от него, получала снабжение с транспортного флота, который спускался по Рейну в море, огибал побережье современной Голландии и поднимался вверх по германским рекам — Эмсу, Везеру, Эльбе.

Такая система снабжения давала римлянам огромное преимущество над варварами, которые на походе могли существовать только взятыми каждым из дому запасами и тем, что он находил на месте. Так, когда Юлий Цезарь приступил к завоеванию Бельгии, он с армией в 50—60 тысяч бойцов, а с нестроевыми — около 100 тысяч человек, расположился на северном берегу р. Энм, где против него собрались все бельгийские племена (по данным Цезаря — 300 тыс. человек, по оценке Дельбрюка — 30-40 тысяч). Так как в расчеты Цезаря не входило давать сражение сосредоточенному противнику, то он устроился в укрепленном лагере, в тактически удобном пункте. Рвы лагеря имели18 футовширины и 9—10 футов глубины, бруствер —12 футоввысоты и был [75] усилен палисадом. Водным путем армия Цезаря получала обильное довольствие; бельгийцы же вскоре начали ощущать голод, атака римских укреплений была им не по силам, отдельные племена их разошлись по своим селениям. Тогда Цезарь перешел в решительное наступление и покорил одно племя за другим.

Цезарь.

Покорение весьма воинственного народа произошло почти без боя, превосходством римской организации. Только племя нервийцев, поддержанное двумя другими, устроило нападение из засады на римскую армию в момент разбивки ею лагеря; таковое было отбито благодаря огромному численному перевесу легионеров и их дисциплине (легкая пехота и нестроевые бежали). Римляне, благодаря своей организации, могли сосредоточивать на полях сражений большие массы, чем варвары, и, пользуясь своими укрепленными лагерями, могли уклоняться от боя, когда последний не являлся им желательным. Попытка же вождя галлов Верцингеторикса укрыться в укрепленный пункт — Алезию — сразу привела к тому, что Юлий Цезарь заблокировал его, окружив сплошной линией укреплений, а чтобы выручка стала невозможной, обеспечил и свой тыл циркумвалационной линией. 20 тысяч галлов Верцингеторикса были окружены контрвалационной линией в 15 верст длиной; протяжение циркумвалационной линии достигало 19 верст. На ровных, удобных для прорыва местах впереди рва были расположены разнообразные искусственные препятствия — до 8 рядов волчьих ям, с забитыми в них острыми кольями, включительно. Все эти работы были выполнены 70-тыс. римской армией в 5—6 недельный срок до прибытия выручки — 50-тысячной армии галлов, которая оказалась не в силах прорвать циркумвалационную линию, во время атаки была контратакована во фланг вылазкой римлян и обращена в бегство.

Римское инженерное искусство стояло весьма высоко. Во время гражданской войны в Испании Цезарь наблюдал в городе Илерде, на берегу притока р. Эбро, армию сторонников Помпея. Цезарю необходимо было обеспечить за собой маневрирование на обоих берегах притока р. Эбро, но близ фронта навести мост не удалось — неприятель разрушил его вылазкой по тому берегу, где находилась только конница Цезаря. Тогда Юлий Цезарь, прокопав несколько каналов, сумел понизить воду в притоке р. Эбро до такого уровня, что открылся брод. [76]

Причины незаконченности завоевания Германии. В боевом отношении, как материал, германские варвары стояли, по-видимому, выше римских войск. Еще при Марие римская республика едва справлялась с нападениями кимвров и тевтонов. Юлий Цезарь избегал в равных силах полевого боя с галлами и маскировал свое уклонение от боя преувеличенными данными о численности противника. Но в стратегическом отношении превосходство римлян было огромно, так как римская организация позволяла сосредоточение 100 тысячных масс против 10—15-тысячных масс, которые могли привести на поле сражения не вышедшие еще из родового быта германские племена. В этих условиях поражение римлян в Тевтобургском лесу, при возвращении с летних выдвинутых позиций на зимние стоянки, являлось исключением, и римская империя имела достаточно физических сил и организованности для завоевания всей Германии. Если она остановилась на полупути к разрешению этой задачи, то не по военным, а по политическим причинам. Завоевание Германии требовало долголетнего сосредоточения на Рейне и за Рейном значительной части римской армии. Цезарь завоевал Галлию имея 12 легионов, — но они и провозгласили его римским императором. Тиверий дал Германику, чтобы отомстить за поражение в Тевтобургском лесу и завоевать Германию, только 8 легионов, но, не доверяя Германику, скоро уменьшил число легионов и прекратил борьбу. Сам император не мог руководить войной на столь отдаленном театре, а талантливый полководец с закаленной в борьбе значительной армией мог бы повторить прием Цезаря.

Вегеций. Важнейшие военно-литературные труды римлян до нас не дошли. Безвозвратно утрачен труд Порция Катона о военном деле, утрачен труд генерала Фронтина, заключавший, помимо теории, сборник военно-исторических примеров; утрачен основной военный устав императора Августа, дополненный Траяном и Адрианом. Виднейшим представителем римских взглядов на военное искусство является Вегеций, писавший, однако, уже в период падения римской империи, в V веке, и призывавший к реставрации древних военных учреждений, чтобы воскресить утраченное мировое господство римлян. Вегеций делает ценные позаимствования из недошедших до нас римских авторов, но, не будучи сам военным, смешивает тактику и организацию различных периодов римской истории. О популярности Вегеция можно судить по тому, что его труды дошли до нас в количестве 120 списков, сделанных в средневековье, между X и XV столетиями. Известный писатель, австрийский фельдмаршал принц де Линь, отзывался о труде Вегеция так: «божеству, говорит Вегеций, принадлежит идея [77] легиона, а я нахожу, что божество вдохновляло Вегеция». У Вегеция нет глубины философского и психологического анализа, которым отличались греческие писатели, особенно Ксенофонт. Но у него встречается целый ряд мыслей, вызывающих на размышление и ставших впоследствии общими местами: следует ли строить «золотой мост» неприятелю, — не доводя его до отчаяния, предоставлять ему путь отступления; благоразумно ли искать решения в сражении, что связано с риском, и не лучше ли одолеть неприятеля хитростью и мелкими булавочными уколами; не следует выводить в полевой бой недостаточно обученных новобранцев; не легко будет разбит тот вождь, который умеет правильно оценить свои и неприятельские силы; неожиданность, внезапность вызывает у противника страх и панику; кто не заботится о содержании своих войск, будет и без боя побежден. Современный читатель не нуждается в классическом авторитете для подтверждения этих истин, которые мы признаем избитыми, но которыми зачитывались многие поколения военных. В общем, труд Вегеция носит на себе отпечаток римского предпочтения практических рецептов отвлеченным рассуждениям. Представителем тактического и стратегического искусства римлян времен империи является Юлий Цезарь — великий полководец и великий военный историк, сам описавший собственные походы. Военное дело, механизм армии усложнился в эту эпоху в огромной степени — и Юлий Цезарь обнаружил высокое мастерство использовать все достижения организации и техики.

Наибольшие трудности пришлось испытать Цезарю в гражданской войне против Помпея.

Помпей.

Начальный момент гражданской войны. Римский сенат, отстаивая интересы аристократии и опасаясь растущей силы и влияния Юлия Цезаря, под фальшивым предлогом борьбы с парфянами, потребовал у Цезаря два легиона. Когда он их получил и число легионов у Цезаря, управлявшего провинциями Трансальпийской и Цизальпинской Галлией (современная Франция и Ломбардия) и Иллирией, уменьшилось с 11 до 9, сенат 12 декабря50 г. (до нашей эры) потребовал от Цезаря, чтобы он распустил свои войска и сдал управление провинциями. Цезарь решил вступить в борьбу. В 9-ти легионах Цезаря насчитывалось всего 31.000 солдат. В предвидении возможности гражданской войны, Цезарь распределил их так: один, самый сильный легион (13-й) находился в Ломбардии. 2 легиона были на пути из Галлии в Ломбардию. Остальные 6 легионов были подтянуты на юг Галлии и группировались пополам — на Роне и против испанской границы.

Силы враждебной Цезарю аристократической партии, возглавляемой Помпеем, распределялись [78] так: Италия была почти безоружна; здесь находились переданные Цезарем 2 легиона, которых Помпей опасался и которые он удалил на юг Италии, в Апулию; пять новых легионов только начинали формироваться. Главные силы Помпея — 6 старых боевых легионов — находились в Испании.

Таким образом, военный объект Цезаря, неприятельская вооруженная сила, которую надо было сокрушить, находился в Испании. Но политическим объектом действий Цезаря являлся Рим. Цезарю пришлось сделать выбор между военной и политической целями действия. Он остановился на последней. Только занятие Рима позволяло Цезарю выступить в роли защитника общенародных, а не узко эгоистических интересов, позволяло захватить в свои руки политическую власть и связанный с нею авторитет. Без Рима управление государством для Цезаря было невозможно. Захватив Рим, Цезарь имел возможность подтасовать выборы в свою пользу, придать своей узурпации облик известной законности, тогда как бежавшие из Рима сенаторы теряли значительную часть своего влияния и не правомочны были созывать сенат. Захват Рима создавал Цезарю политическую базу.

В ночь на 17 декабря50 г. Цезарь с одним легионом перешел Рубикон — маленькую речку на границе Цизальпинской Галлии — и стремительно двинулся по трем дорогам, со своей горстью людей, на юг, вдоль берега Адриатического моря. Следующий легион догнал его только через [79] три недели. Цезарь встретил лишь ничтожное сопротивление. Помпей предполагал гораздо большие силы Цезаря; имея большое влияние на Востоке, он хотел перенести туда борьбу, так как боялся на итальянской почве вступить в решительный бой с Цезарем («мертвящий центр»); много солдат дезертировало от него к Цезарю, уходили целые когорты. Помпей, вместо того, чтобы отстаивать важнейшие укрепленные центры, призвав на помощь легионы из Испании, выдвинул другой план: морская сила была на его стороне; он эвакуировал из Бриндизи на Балканы своих сторонников и войска, Италия была лишена подвоза хлеба из своих житниц — Сицилии и Африки; костлявая рука голода должна была отрезвить итальянцев и заставить их возненавидеть Цезаря.

В два месяца Цезарь овладел всей Италией. В течение трех недель затем он организовывал государственную власть в Риме. Захватом Сицилии он обеспечил ближайшую потребность в хлебе. С марта по октябрь 49 года он сокрушил в тяжелой борьбе 6 неприятельских легионов в Испании. 28 ноября 49 года он перенес борьбу на Балканы. Операция Цезаря характеризуется правильной политической оценкой, более чем дерзостным (блеф) началом борьбы и искусным действием по внутренним линиям в современном масштабе между Испанией и Балканами.

Сражение под Фарсалом. С большим риском, в два приема, переправил Цезарь из Бриндизи через Адриатическое море, на котором господствовал неприятельский флот, армию в составе 11 легионов из общего числа 28, находившихся в его распоряжении. Помпей со своей армией укрепился на побережье, близ Дирахиума. Благодаря господству на море, Помпей получал обильное снабжение и имел возможность перенести театр операций с Балканского полуострова в какую-либо провинцию запада, завоеванную Цезарем. Последнему было необходимо вызвать Помпея на полевое сражение, а для этого требовалось [80] рисковать. Цезарь отправил 3½ легиона в Фессалию, навстречу подкреплениям, которые направлялись к Помпею, и для завоевания Греции, а сам, с 7½ легионами, осадил армию Помпея, состоявшую из 9 легионов. Эта осада превосходных сил, которые при помощи флота могли совершить десант в тылу осаждающих, оправдывалась стремлением Цезаря удержать Помпея на Балканах и нанести ему моральный ущерб. Она привела армию Цезаря к частному поражению при переходе Помпея в контратаку. Но этот успех оказался гибельным для Помпея: он был уже не в силах сдержать своих сторонников, требовавших быстрого использования успеха, начал преследование отходившего в Фессалию Цезаря, потерял преимущества, связанные с действиями на побережьи моря, где господствовал его флот, и у Фарсала дал (6 июня48 г. до Р. X.) сражение Цезарю, к которому последний так стремился.

Помпей располагал почти полуторным численным превосходством: 40 тысяч пехоты и 3 тысячи конницы против 30 тысяч пехоты и 2 тысяч конницы Цезаря, который не успел притянуть к себе ушедшие в Грецию отряды. Но качество войск и командования у Цезаря были выше.

 

План Помпея заключался в следующем, правый его фланг был обеспечен глубоким ручьем; поэтому он собрал всю конницу и всех легковооруженных на левый фланг, которым решил нанести охватывающий удар. Чтобы дать время последнему развиться, Помпей приказал своей пехоте, выстроенной в три линии когорт, встретить удар противника на месте, не бросаясь, как это было принято у римлян, навстречу.

Цезарь, чтобы усилить свою численно недостаточную конницу, прибег к поддержке ее наиболее способными к быстрым движениям молодыми легионерами, которые несколько дней упражнялись в совместных действиях с конницей. Заметив уже во время развертывания сосредоточение кавалерии Помпея против своего правого крыла, Цезарь приказал своей коннице, в случае атаки неприятеля, [81] уклоняясь от удара, отходить назад и выставил, перпендикулярно к общему фронту, 6 сильных лучших когорт из третьей линии за правым флангом пехоты. Остаток третьей линии он задержал позади, в виде общего резерва, в расчете на то, что его закаленная в боях пехота центра, построенная в две линии когорт, удержится против трех линий Помпея.

Конница Помпея, следуя за отходящей конницей Цезаря, подставила свой фланг 6 когортам, стоявшим за правым флангом Цезаря. Высшее доказательство тактической сплоченности когорт Цезаря — они бросились в атаку на конницу Помпея, одновременно конница Цезаря бросилась в контратаку; кавалерия Помпея была смята, отброшена назад, левое крыло пехоты Помпея охвачено, попытка Помпея бороться с этим охватом выдвижением части третьей Линии явилась запоздалой, общий резерв Цезаря нанес последний удар, левый фланг, а затем и весь фронт пехоты Помпея сдал, все бежало в укрепленный лагерь, где неизбежно последовала скорая сдача Цезарю. Дело армии Помпея [82] проиграно, но партия его располагала еще на других театрах могучими средствами борьбы; Помпей снял с себя знаки полководца, предоставил солдат своей судьбе и бежал организовать дальнейшее сопротивление Цезарю. Энергичное преследование, развитое Цезарем, уничтожило армию Помпея без остатка.

В этом сражении мы наблюдаем уже более сложные формы боя: переход к обороне с последующим наступлением, взаимодействие родов оружия, идею общего резерва, расчлененное маневрирование.

Это сражение представляет всемирно-исторический этап, так как оно похоронило идею римской республики и явилось фундаментом Римской империи.

Государственные перевороты. Римские императоры являлись не вполне наследственными монархами; как основавший империю Цезарь был прежде всего полководец, так и его преемники могли сохранить власть за своей династией только в том случае, если наследники их могли водить и обуздывать солдатские массы. Уже после смерти Цезаря началась борьба между двумя наследниками Цезаря — наследником по полководческому таланту Антонием и его наследником по крови — Октавием. Требования талантливости от представителей императорской власти выдвигали узурпаторов, которые, опираясь на военную силу, сталкивали слабых представителей наследственных прав, а им в свою очередь грозили новые узурпаторы.

Эта чехарда императорской власти имела корни в глубоком экономическом кризисе, охватившем Римскую империю. Экономический расцвет Рима был основан на громадных завоеваниях, на военной прибыли, на даровом труде рабов, которых доставляли успешные походы. Сам Рим, при невысокой степени производительности труда в античном мире, тратил больше, чем производил. С остановкой завоеваний кризис стал неизбежным. Этот экономический кризис делал смертельными раны, которые он наносил римскому военному могуществу, и обусловливал общий переход к натуральному хозяйству. [83]

Переход на натуральное хозяйство. Этот переход тяжело отразился на армии. Уже в начале III столетия Септимий Север, вследствие исчезновения полноценных денег, был вынужден увеличить паек; для того, чтобы легионер мог использовать прибавку натурального довольствия, пришлось разрешить легионерам иметь при себе семьи. Таким образом, римский легионер, живший при денежном хозяйстве в казарменной обстановке — в лагере или укрепленном острожке — и посылавший семье свои денежные сбережения, теперь получил от правительства паек и на семью и стал жить с ней вне, казармы, являясь в нее только на часы занятий. И так как при натуральном хозяйстве самопомощь является законом, то очень скоро у римских легионов оказываются свои поля, свое хозяйство, которым они уделяют то внимание, которое раньше безраздельно поглощалось службой.

Профессиональный римский солдат постепенно обратился в полумилиционера, в военного поселенца, имевшего ничтожную боевую ценность и слабое представление о военной дисциплине.

В государстве одновременно происходило исчезновение сборщика податей, так как не было денег, и центуриона-фельдфебеля, носителя римской дисциплины. В третьем столетии центурион-фельдфебель уже переродился в центуриона-каптенармуса, раздатчика пайков.

Германизация войск. Параллельно с этим процессом, подрывавшим основы устройства постоянной армии, происходил и другой процесс ее денационализации. Период великих завоевательных походов был изжит; армия вела по преимуществу монотонную жизнь на отдаленных границах, прерываемую междоусобной бранью при государственных переворотах. В этих условиях военная карьера перестала прельщать представителей древних римских фамилий, которые охотнее стали специализироваться на чисто гражданской службе. Римский историк императора Валерьяна (254—259 г.) обращает внимание на то, что он представлял исключение: он избрал себе военное поприще, хотя и был довольно знатного происхождения. Латинский командный состав быстро стал отходить на второй план. Сначала каждая провинция окрасила командный состав в свои оттенки, затем перевес начали получать варвары-германцы. Власть, заботясь о сохранении латинского характера хотя бы за. гражданским управлением, должна была озаботиться резким разделением гражданской и военной [84] службы. Сын Валерьяна, Галлиен (259—268 г.), воспретил совмещение сенаторского звания с военной службой. Диоклетиан и Константин провели полное разделение гражданской и военной администрации.

Римский солдат превосходил воинственных германских варваров исключительно благодаря строгой дисциплине, регулярному обучению и превосходству организации постоянной армии.

Когда же он обратился в недисциплинированного, плохо обученного и недостаточно снабжаемого военного поселенца-милиционера, превосходство воинственных варваров, с их неизжитой энергией полудикарей, стало очевидным. В борьбе за престол двух кандидатов в императоры одерживал верх тот, кто располагал в своих рядах большим количеством германских наемников. Вспомогательные когорты скоро стали центром римской армии, стали лучше оплачиваться, а легионы — представлять второстепенную часть войска. Напрасно император Проб (276—282 г.) стремился замаскировать зависимость Рима от германских наемников, распределив по легионам 16 тысяч германцев. Легионы уже подражали германцам — строились в колонны, отказались от дротика и меча, перешли на копье, как на главное нападательное вооружение.

Этот порядок был только запротоколен Диоклетианом (284—305 г.), который разделил армию на 4 категории; большинство старых небоеспособных легионов, сильно уменьшившейся численности, обратилось в пограничные поселенные войска — лимитанов. Гвардия была сохранена в виде палатинов — вначале два преданных Диоклетиану легиона варваров. Для сопровождения императора в походе назначалась особая категория — комитетские части. Так как пограничные части, самое большее, по своей боеспособности, могли гоняться за разбойниками и были бессильны против вторжения какого-либо племени, то для поддержки их, в виде активного резерва на угрожаемых, границах, была сформирована новая категория войск, по образцу комитатских, получившая вследствие этого оригинальное название псевдокомитатских.

Чем больше варваров было в части, тем она считалась боеспособнее. Скоро слово варвар стало синонимом солдата. Официально учреждение военного фиска стало называться варварским фиском.

Императорская власть, опираясь на эти несвязанные с ней ничем, кроме жалованья и пайка, иноплеменные нецивилизованные войска, чувствовала себя слабой. Константин Великий, в своем походе на Рим, перед колоннами своей армии приказал нести кресты не потому, что это было важно для язычников — кельтов и германцев, составлявших [85] его армию, а чтобы затруднить положение его противника Максенция, возбудив против него сильную христианскую партию в Риме. Добившись успеха, Константин, не веря уже в исключительную силу своего оружия, вступил в соглашение с сильным союзом епископов христианской церкви; на уступку в пользу церкви части своих верховных прав римский император никогда бы не пошел, если бы не ощущалась гнилость фундамента его военного могущества. Старая культура умирала.

В течение III, IV и V столетий пограничные районы — Британия, Рейнская и Дунайская области — были потеряны для римской культуры, вследствие расселения в них германцев, которые являлись то наемниками римских императоров, то восставали против них. То явление, которое называется великим переселением народов, представляет по существу поступление на римскую службу целых германских племен. Не как крестьяне являлись в Римскую империю германские племена, со своими женами, детьми и скарбом, а как наемники, которые в рядах своей племенной организации шли испытывать военное счастье на римской службе. В обстановке разложения, вызванной катастрофой денежного обращения, Рим уже оказывался неспособным к организацией и вместо того, чтобы набирать в вспомогательную часть Отдельных германцев, нанимал кондотьера-германца, преимущественно вождя племени, который обязывался выставлять определенное число воинов и в расплату получал концессии на области и провинции (уступка под постой части каждого дома, под земельный надел — части каждого частного владения и т. д.). В последней четверти IV века это явление-начало получать развитие. Германский наемник уже в течение двух столетий располагал физической силой — но для захвата власти ему не хватало организации, социальной структуры. Теперь она оказалась налицо. Небольшие племена, не превосходившие 70 тысяч человек, считая и женщин и детей, и имевшие возможность выставить не более полутора десятка тысяч бойцов, оказались в состоянии покончить с той фикцией, которую представляло римское гражданское управление, не опиравшееся на национальную военную силу; германские предводители захватили власть в Галлии, Италии, Испании и Африке — сначала как наместники императоров; объявление самостоятельности королевств вест- и остготов, бургундцев, франков, вандалов — явилось уже небольшим и неважным изменением формы.

Римская империя умерла; римский солдат не был побежден германцем — он дал себя им заместить.


По материалам книги Свечина А.А. Эволюция военного искусства. М.-Л.: Военгиз, 1928